развалинах - развалин? Вы
отвечаете, что ищете мира. Откуда же вы? Вы заблудились в обломках падшего
зданья права. Вы ищете мира, вы ошибаетесь, его здесь нет. Здесь война. В
этой ночи без рассвета должны сталкиваться народы и племена и уничтожать
друг друга зря, исполняя волю властителей, перевязавших им ум и руки.
Народы подвинутся только тогда, когда сознают всю глубину своего
паденья!"
Старик бросил для детей несколько цветов, чтоб уменьшить ужас картины.
Ему рукоплескали. Они и тут не ведали, что творили. Через несколько дней
отреклись от своих рукоплесканий.
Месяца два перед тем, как эти мрачные слова раздались на женевском
сходе, в другом швейцарском городе другой изгнанный прежнего времени писал
следующие строки:
"Я не имею больше веры во Францию.
Если когда-нибудь она воскреснет к новой жизни и оправится от страха
самой себя, это будет чудо; из такого глубокого паденья не подымалась ни
одна больная нация. Я не жду чудес. Забытые учреждения могут возродиться, -
потухнувший дух народа не оживает. Несправедливое провидение не дало мне и
того утешенья, которым оно так щедро наделяет, в замену бедности, всех
изгнанников, - всегдашней надежды и веры в мечты. От всего прожитого мною
остались только уроки опытности, горькое разочарование и неизлечимая усталь
(enervement). Мне холодно на сердце. Я не верю больше ни в право, ни в
человеческую справедливость, ни в здравый смысл. Я отошел в равнодушие, как
в могилу".
Жирондист Мерсье, одной ногой уже в гробу, говорил во время паденья
первой империи: "Я живу еще только для того, чтоб увидеть, чем это
кончится!" "Я и этого (470) не могу сказать, - прибавил Марк Дюфресс, - у
меня нет особого любопытства узнать, чем развяжется императорская эпопея".
И старик повернулся к прошедшему и с глубокой печалью показал его
исхудалым потомкам. Настоящее ему незнакомо, чуждо, противно. Из его кельи
веет могилой, от его слов дрожь пробирает постороннего.
Слова одного, строки другого - все скользнуло бесследно. Слушая и}?,
читая их, у французов не сделалось "холодно в груди". Многие открыто
негодовали: "Эти люди лишают нас сил, повергают в отчаяние... где в их
словах выход, утешенье?"
Суд не обязан утешать; он должен обличать, уличать там, где нет
сознания и раскаяния. Его дело вызвать совесть. Суд - и не пророчество, у
него нет мессии в запасе для утешения в будущем. Он так же, как и
подсудимый, принадлежит старой религии. Суд представляет чистую и идеальную
сторону ее, а масса - ее практическое, уклонившееся, истощенное приложение.
Осуждающий служит поневоле практическим обвинителем идеала; защищая его, он
указывает его односторонность.
Ни Эдгар Кине, ни Марк Дюфресс действительно не знают выхода и зовут
вспять. Немудрено, что они его не видят, они к нему стоят спиной. Они
принадлежат к прошедшему. Возмущенные бесчестной кончиной своего мира, они
схватили клюку и явились незваными гостьми на оргию высокомерного,
самодовольного народа и сказали ему: "Ты все утратил, все продал, тебя ничто
не оскорбляет, кроме правды, у тебя нет ни прежнего ума, у тебя нет прежнего
достоинства, у тебя нет совести, ты на дне паденья и не только не чувствуешь
твоего рабства, но, туда же, имеешь притязание освобождать народы и
народности; украшаясь лаврами войны - хочешь надеть на себя оливко
отвечаете, что ищете мира. Откуда же вы? Вы заблудились в обломках падшего
зданья права. Вы ищете мира, вы ошибаетесь, его здесь нет. Здесь война. В
этой ночи без рассвета должны сталкиваться народы и племена и уничтожать
друг друга зря, исполняя волю властителей, перевязавших им ум и руки.
Народы подвинутся только тогда, когда сознают всю глубину своего
паденья!"
Старик бросил для детей несколько цветов, чтоб уменьшить ужас картины.
Ему рукоплескали. Они и тут не ведали, что творили. Через несколько дней
отреклись от своих рукоплесканий.
Месяца два перед тем, как эти мрачные слова раздались на женевском
сходе, в другом швейцарском городе другой изгнанный прежнего времени писал
следующие строки:
"Я не имею больше веры во Францию.
Если когда-нибудь она воскреснет к новой жизни и оправится от страха
самой себя, это будет чудо; из такого глубокого паденья не подымалась ни
одна больная нация. Я не жду чудес. Забытые учреждения могут возродиться, -
потухнувший дух народа не оживает. Несправедливое провидение не дало мне и
того утешенья, которым оно так щедро наделяет, в замену бедности, всех
изгнанников, - всегдашней надежды и веры в мечты. От всего прожитого мною
остались только уроки опытности, горькое разочарование и неизлечимая усталь
(enervement). Мне холодно на сердце. Я не верю больше ни в право, ни в
человеческую справедливость, ни в здравый смысл. Я отошел в равнодушие, как
в могилу".
Жирондист Мерсье, одной ногой уже в гробу, говорил во время паденья
первой империи: "Я живу еще только для того, чтоб увидеть, чем это
кончится!" "Я и этого (470) не могу сказать, - прибавил Марк Дюфресс, - у
меня нет особого любопытства узнать, чем развяжется императорская эпопея".
И старик повернулся к прошедшему и с глубокой печалью показал его
исхудалым потомкам. Настоящее ему незнакомо, чуждо, противно. Из его кельи
веет могилой, от его слов дрожь пробирает постороннего.
Слова одного, строки другого - все скользнуло бесследно. Слушая и}?,
читая их, у французов не сделалось "холодно в груди". Многие открыто
негодовали: "Эти люди лишают нас сил, повергают в отчаяние... где в их
словах выход, утешенье?"
Суд не обязан утешать; он должен обличать, уличать там, где нет
сознания и раскаяния. Его дело вызвать совесть. Суд - и не пророчество, у
него нет мессии в запасе для утешения в будущем. Он так же, как и
подсудимый, принадлежит старой религии. Суд представляет чистую и идеальную
сторону ее, а масса - ее практическое, уклонившееся, истощенное приложение.
Осуждающий служит поневоле практическим обвинителем идеала; защищая его, он
указывает его односторонность.
Ни Эдгар Кине, ни Марк Дюфресс действительно не знают выхода и зовут
вспять. Немудрено, что они его не видят, они к нему стоят спиной. Они
принадлежат к прошедшему. Возмущенные бесчестной кончиной своего мира, они
схватили клюку и явились незваными гостьми на оргию высокомерного,
самодовольного народа и сказали ему: "Ты все утратил, все продал, тебя ничто
не оскорбляет, кроме правды, у тебя нет ни прежнего ума, у тебя нет прежнего
достоинства, у тебя нет совести, ты на дне паденья и не только не чувствуешь
твоего рабства, но, туда же, имеешь притязание освобождать народы и
народности; украшаясь лаврами войны - хочешь надеть на себя оливко