лодочники
плавали спокойно на плохих лодках по некогда бурному морю. Пошлость пьес,
даваемых на всех сценах, наводила к ночи тяжелую сонливость, которая утром
поддерживалась бессмысленными журналами. Журналистика в прежнем смысле не
существовала. Главные органы представляли не интересы, а фирмы. После
leading article140 лондонских газет, писанных сжатым, деловым слогом, с
"нервом", как говорят французы, и "мышцами" - premiers-Paris141 нельзя было
читать. Риторические декорации, полинялые и потертые, и те же возгласы,
сделавшиеся больше, чем смешными, - гадкими по явному противуречию с
фактами, заменяли содержание. Страждущие народности постоянно приглашались
по-прежнему надеяться на Францию: она все-таки оставалась во "главе великого
движения" и все еще несла миру революцию, свободу и великие принципы 1789
года. Оппозиция делалась под знаменем бонапартизма. Это были нюансы одного и
того же цвета, но их можно было означать в том роде, как моряки означают
промежуточные ветры: N. N. W., N. W. N., N. W. W., W. N. W. ...Бонапартизм
отчаянный, беснующийся, умеренный, бонапартизм монархический,
бо(458)напартизм республиканский, демократический и социальный, бонапартизм
мирный, военный, революционный, консервативный, наконец, пале-рояльский и
тюльерийский... Вечером поздно бегали по редакциям какие-то господа,
ставившие на место стрелку газет, если она где уходила далеко за N. к W. или
Е. Они поверяли время по хронометру префектуры, вымарывали, прибавляли и
торопились в следующую редакцию.
...В cafe, читая вечерний журнал, в котором было написано, что адвокат
Миреса отказался указать какое-то употребление сумм, говоря, что тут
замешаны "слишком высоко поставленные лица", я сказал кому-то из знакомых:
- Да как же прокурор не заставил его назвать и как же не требуют этого
журналы?
Знакомый дернул меня за пальто, огляделся, сделал знак глазами, руками,
тростью. Я недаром жил в Петербурге, понял его и стал рассуждать об абсинте
с зельцерской водой.
Выходя из кафе, я увидел крошечного человека, бегущего на меня с
крошечными объятиями. На близком расстоянии я разглядел Даримона.
- Как вы должны быть счастливы, - говорил левый депутат, возвратившись
в Париж. - Ah! je m'imagine!142
- He то, чтоб особенно! Даримон остолбенел.
- Ну, что madame Darimon и ваш маленький, который, верно, теперь ваш
большой, особенно если он не берет в росте примера с отца?
- Toujors lе mеmе, ха, ха, ха, tres bien143, - и мы расстались.
Тяжело мне было в Париже, и я только свободно вздохнул, когда через
месяц, сквозь дождь и туман, опять увидел грязно-белые, меловые берега
Англии. Все, что жало, как узкие башмаки при Людвиге-Филиппе, жало теперь
как колодка. Промежуточных явлений, которыми упрочивался и прилаживался
новый порядок, я не видал, а нашел его через десять лет совершенно готовым и
сложившимся... К тому же я Париж не узнавал, (459) мне были чужды его
перестроенные улицы, недостроенные дворцы и пуще всего встречавшиеся люди.
Это не тот Париж, который я любил и ненавидел, не тот, в который я стремился
с детства, не тот, который покидал с проклятьем на губах. Это Париж,
утративший свою личность, равнодушный, откипевший. Сильная рука давила его
везде и всякую минуту готова была притянуть вожжи - но это было не нужно;
Париж принял tout de bon144 вторую импери
плавали спокойно на плохих лодках по некогда бурному морю. Пошлость пьес,
даваемых на всех сценах, наводила к ночи тяжелую сонливость, которая утром
поддерживалась бессмысленными журналами. Журналистика в прежнем смысле не
существовала. Главные органы представляли не интересы, а фирмы. После
leading article140 лондонских газет, писанных сжатым, деловым слогом, с
"нервом", как говорят французы, и "мышцами" - premiers-Paris141 нельзя было
читать. Риторические декорации, полинялые и потертые, и те же возгласы,
сделавшиеся больше, чем смешными, - гадкими по явному противуречию с
фактами, заменяли содержание. Страждущие народности постоянно приглашались
по-прежнему надеяться на Францию: она все-таки оставалась во "главе великого
движения" и все еще несла миру революцию, свободу и великие принципы 1789
года. Оппозиция делалась под знаменем бонапартизма. Это были нюансы одного и
того же цвета, но их можно было означать в том роде, как моряки означают
промежуточные ветры: N. N. W., N. W. N., N. W. W., W. N. W. ...Бонапартизм
отчаянный, беснующийся, умеренный, бонапартизм монархический,
бо(458)напартизм республиканский, демократический и социальный, бонапартизм
мирный, военный, революционный, консервативный, наконец, пале-рояльский и
тюльерийский... Вечером поздно бегали по редакциям какие-то господа,
ставившие на место стрелку газет, если она где уходила далеко за N. к W. или
Е. Они поверяли время по хронометру префектуры, вымарывали, прибавляли и
торопились в следующую редакцию.
...В cafe, читая вечерний журнал, в котором было написано, что адвокат
Миреса отказался указать какое-то употребление сумм, говоря, что тут
замешаны "слишком высоко поставленные лица", я сказал кому-то из знакомых:
- Да как же прокурор не заставил его назвать и как же не требуют этого
журналы?
Знакомый дернул меня за пальто, огляделся, сделал знак глазами, руками,
тростью. Я недаром жил в Петербурге, понял его и стал рассуждать об абсинте
с зельцерской водой.
Выходя из кафе, я увидел крошечного человека, бегущего на меня с
крошечными объятиями. На близком расстоянии я разглядел Даримона.
- Как вы должны быть счастливы, - говорил левый депутат, возвратившись
в Париж. - Ah! je m'imagine!142
- He то, чтоб особенно! Даримон остолбенел.
- Ну, что madame Darimon и ваш маленький, который, верно, теперь ваш
большой, особенно если он не берет в росте примера с отца?
- Toujors lе mеmе, ха, ха, ха, tres bien143, - и мы расстались.
Тяжело мне было в Париже, и я только свободно вздохнул, когда через
месяц, сквозь дождь и туман, опять увидел грязно-белые, меловые берега
Англии. Все, что жало, как узкие башмаки при Людвиге-Филиппе, жало теперь
как колодка. Промежуточных явлений, которыми упрочивался и прилаживался
новый порядок, я не видал, а нашел его через десять лет совершенно готовым и
сложившимся... К тому же я Париж не узнавал, (459) мне были чужды его
перестроенные улицы, недостроенные дворцы и пуще всего встречавшиеся люди.
Это не тот Париж, который я любил и ненавидел, не тот, в который я стремился
с детства, не тот, который покидал с проклятьем на губах. Это Париж,
утративший свою личность, равнодушный, откипевший. Сильная рука давила его
везде и всякую минуту готова была притянуть вожжи - но это было не нужно;
Париж принял tout de bon144 вторую импери