енной
безопасности.
Он держал какую-то тетрадку и мой паспорт.
- Извините меня, что мы вас побеспокоили, но, видите, тут два небольших
обстоятельства: во-первых, у вас паспорт швейцарский, а... - он, с
полицейской проницательностью испытуя меня, остановил на мне свой взгляд.
- А я русский, - добавил я.
- Да, признаюсь, это показалось нам странно.
- Отчего же, разве в Бельгии нет закона о натурализации?
- Да вы?.. (452)
- Натурализован десять лет тому назад в Морате, Фрибургского кантона, в
деревне Шатель.
- Конечно, если так, в таком случае я не смею сомневаться... Мы
перейдем ко второму затруднению. Года три тому назад вы спрашивали
дозволения приехать в Брюссель и получили отказ...
- Этого, mille pardons131, не было и быть не могло. Какое же я имел бы
мнение о свободной Бельгии, если б я, никогда не высланный из нее, усомнился
в праве моем приехать в Брюссель?
Начальник общественной безопасности несколько смутился.
- Однако вот тут... - и он развернул тетрадь.
- Видно, не все в ней верно. Вот ведь вы не знали же, что я
натурализован в Швейцарии.
- Так-с. Консул его величества Дельпьер...
- Не беспокойтесь, остальное я вам расскажу. Я спрашивал вашего консула
в Лондоне, могу ли я перевести в Брюссель русскую типографию, то есть
оставят ли типографию в покое, если я не буду мешаться в бельгийские дела,
на что у меня не было никогда никакой охоты, как вы легко поверите. Господин
Дельпьер спросил министра. Министр просил его отклонить меня от моего
намерения перевести типографию. Консулу вашему было стыдно письменно
сообщить министерский ответ, и он просил передать мне эту весть, как общего
знакомого, Луи Блана. Я, благодаря Луи Блана, просил его успокоить господина
Дельпьер а и уверить его, что я с большой твердостью духа узнал, что
типографию не пустят в Брюссель, "если б, - прибавил я, - консулу пришлось
мне сообщить обратное, то есть что меня и типографию во веки веков не
выпустят из Брюсселя, может, я не нашел бы столько геройства". Видите, я
очень помню все обстоятельства.
Охранитель общественной безопасности слегка прочистил голос и, читая
тетрадку, заметил:
- Действительно так, я о типографии и не заметил. Впрочем, я полагаю,
вам все-таки необходимо разрешение от министра; иначе, как это ни неприятно
будет для нас, но мы будем вынуждены просить вас... (453)
- Я завтра еду.
- Помилуйте, никто не требует такой поспешности: оставайтесь неделю,
две. Мы говорим насчет оседлой жизни... Я почти уверен, что министр
разрешит.
- Я могу его просить для будущих времен, но теперь я не имею ни
малейшего желания дольше оставаться в Брюсселе.
Тем история и кончилась.
- Я забыл одно, - запутавшись в объяснении, сказал мне опасливый
хранитель безопасности, - мы малы, мы малы, вот наша беда. II у a des
egards132... - Ему было стыдно.
Два года спустя меньшая дочь моя, жившая в Париже, занемогла. Я опять
потребовал визы, и Персиньи опять отказал. В это время граф Ксаверий
Бранницкий был в Лондоне. Обедая у него, я рассказал об отказе.
- Напишите к принцу Наполеону письмо, - сказал Браницкий, - я ему
доставлю.
- С какой же стати буду я писать принцу?
- Это правда, пишите к императору. Завтра я еду, и послезавтра ваше
письмо будет в его руках.
- Это скорее, дайте подумать.
безопасности.
Он держал какую-то тетрадку и мой паспорт.
- Извините меня, что мы вас побеспокоили, но, видите, тут два небольших
обстоятельства: во-первых, у вас паспорт швейцарский, а... - он, с
полицейской проницательностью испытуя меня, остановил на мне свой взгляд.
- А я русский, - добавил я.
- Да, признаюсь, это показалось нам странно.
- Отчего же, разве в Бельгии нет закона о натурализации?
- Да вы?.. (452)
- Натурализован десять лет тому назад в Морате, Фрибургского кантона, в
деревне Шатель.
- Конечно, если так, в таком случае я не смею сомневаться... Мы
перейдем ко второму затруднению. Года три тому назад вы спрашивали
дозволения приехать в Брюссель и получили отказ...
- Этого, mille pardons131, не было и быть не могло. Какое же я имел бы
мнение о свободной Бельгии, если б я, никогда не высланный из нее, усомнился
в праве моем приехать в Брюссель?
Начальник общественной безопасности несколько смутился.
- Однако вот тут... - и он развернул тетрадь.
- Видно, не все в ней верно. Вот ведь вы не знали же, что я
натурализован в Швейцарии.
- Так-с. Консул его величества Дельпьер...
- Не беспокойтесь, остальное я вам расскажу. Я спрашивал вашего консула
в Лондоне, могу ли я перевести в Брюссель русскую типографию, то есть
оставят ли типографию в покое, если я не буду мешаться в бельгийские дела,
на что у меня не было никогда никакой охоты, как вы легко поверите. Господин
Дельпьер спросил министра. Министр просил его отклонить меня от моего
намерения перевести типографию. Консулу вашему было стыдно письменно
сообщить министерский ответ, и он просил передать мне эту весть, как общего
знакомого, Луи Блана. Я, благодаря Луи Блана, просил его успокоить господина
Дельпьер а и уверить его, что я с большой твердостью духа узнал, что
типографию не пустят в Брюссель, "если б, - прибавил я, - консулу пришлось
мне сообщить обратное, то есть что меня и типографию во веки веков не
выпустят из Брюсселя, может, я не нашел бы столько геройства". Видите, я
очень помню все обстоятельства.
Охранитель общественной безопасности слегка прочистил голос и, читая
тетрадку, заметил:
- Действительно так, я о типографии и не заметил. Впрочем, я полагаю,
вам все-таки необходимо разрешение от министра; иначе, как это ни неприятно
будет для нас, но мы будем вынуждены просить вас... (453)
- Я завтра еду.
- Помилуйте, никто не требует такой поспешности: оставайтесь неделю,
две. Мы говорим насчет оседлой жизни... Я почти уверен, что министр
разрешит.
- Я могу его просить для будущих времен, но теперь я не имею ни
малейшего желания дольше оставаться в Брюсселе.
Тем история и кончилась.
- Я забыл одно, - запутавшись в объяснении, сказал мне опасливый
хранитель безопасности, - мы малы, мы малы, вот наша беда. II у a des
egards132... - Ему было стыдно.
Два года спустя меньшая дочь моя, жившая в Париже, занемогла. Я опять
потребовал визы, и Персиньи опять отказал. В это время граф Ксаверий
Бранницкий был в Лондоне. Обедая у него, я рассказал об отказе.
- Напишите к принцу Наполеону письмо, - сказал Браницкий, - я ему
доставлю.
- С какой же стати буду я писать принцу?
- Это правда, пишите к императору. Завтра я еду, и послезавтра ваше
письмо будет в его руках.
- Это скорее, дайте подумать.