Приехав домой, я написал следующее письмо:
"Sire,
Больше десяти лет тому назад я был вынужден оставить Францию по
министерскому распоряжению. С тех пор мне два раза был разрешен приезд в
Париж133. Впоследствии мне постоянно отказывали в праве въезжать во Францию;
между тем в Париже воспитывается одна из моих дочерей и я имею там
собственный дом.
Я беру смелость отнестись прямо к в. в. с просьбой о разрешении мне
въезда во Францию и пребывания в Париже, насколько потребуют дела, и буду с
доверием и уважением ждать вашего решения.
Во всяком случае. Sire, я даю слово, что желание мое (454) иметь право
ездить во Францию не имеет никакой политической цели.
Остаюсь с глубочайшим почтением вашего величества покорнейшим слугой.
А. Г.
31 мая 1861. Лондон, Орсет Гоус. Уэстборн Террас".
Браницкий нашел, что письмо сухо, потому, вероятно, и не достигнет
цели. Я сказал ему, что другого письма не напишу и что, если он хочет
сделать мне услугу, пусть его передаст, а возьмет раздумье, пусть бросит в
камин. Разговор этот был на железной дороге. Он уехал.
А через четыре дня я получил следующее письмо из французского
посольства:
"Кабинет префекта полиции I бюро. Париж, 3 июня 1861.
"М. Г.
По приказанию императора имею честь сообщить вам, что е. в. разрешает
вам въезд во Францию и пребывание в Париже всякий раз, когда дела ваши этого
потребуют, так, как вы просили вашим письмом от 31 мая.
Вы можете, следственно, свободно путешествовать во всей империи,
соображаясь с общепринятыми формальностями.
Примите, м. г., и проч.
Префект полиции".
Затем - подпись эксцентрически вкось, которую нельзя прочесть и которая
похожа на все, но не на фамилию Boitelle.
В тот же день пришло письмо от Браницкого. Принц Наполеон сообщал ему
следующую записку императора:
"Любезный Наполеон, сообщаю тебе, что я сейчас разрешил въезд
господину134 Герцену во Францию и приказал ему выдать паспорт".
После этого "подвысь!" шлагбаум, опущенный в продолжение одиннадцати
лет, поднялся, и я отправился через месяц в Париж. (455)
II. INTRA MUROS135
- Maame Erstin! - кричал мрачный, с огромными усами жандарм в Кале,
возле рогатки, через которую должны были проходить во Францию один за одним
путешественники, только что сошедшие на берег с дуврского парохода и
загнанные в каменный сарай таможенными и другими надзирателями.
Путешественники подходили, жандарм отдавал пассы, комиссар полиции
допрашивал глазами, а где находил нужным, языком - и одобренный и найденный
безопасным для империи терялся за рогаткой.
На крик жандарма в этот раз никто из путешественников не двинулся.
- Mame Ogle Erstin! - кричал, прибавляя голоса и махая паспортом,
жандарм. Никто не откликался.
- Да что же, никого, что ли, нет с этим именем? - кричал жандарм и,
посмотрев в бумагу, прибавил: - Mamselle Ogle Erstin.
Тут только девочка лет десяти, то есть моя дочь Ольга, догадалась, что
защитник порядка вызывал ее с таким неистовством.
- Avancez done, prenez vos papiers!136 - свирепо командовал жандарм.
Ольга взяла пасс и, прижавшись к М, потихоньку спросила ее:
- Est-ce que c'st l'empereur?137
Это было с ней в 1860 году, а со мной случилось через год еще хуже, и
не у рогатки в Кале (уже не существующей теперь), а везде: в вагоне, на
улице, в Париже, в
"Sire,
Больше десяти лет тому назад я был вынужден оставить Францию по
министерскому распоряжению. С тех пор мне два раза был разрешен приезд в
Париж133. Впоследствии мне постоянно отказывали в праве въезжать во Францию;
между тем в Париже воспитывается одна из моих дочерей и я имею там
собственный дом.
Я беру смелость отнестись прямо к в. в. с просьбой о разрешении мне
въезда во Францию и пребывания в Париже, насколько потребуют дела, и буду с
доверием и уважением ждать вашего решения.
Во всяком случае. Sire, я даю слово, что желание мое (454) иметь право
ездить во Францию не имеет никакой политической цели.
Остаюсь с глубочайшим почтением вашего величества покорнейшим слугой.
А. Г.
31 мая 1861. Лондон, Орсет Гоус. Уэстборн Террас".
Браницкий нашел, что письмо сухо, потому, вероятно, и не достигнет
цели. Я сказал ему, что другого письма не напишу и что, если он хочет
сделать мне услугу, пусть его передаст, а возьмет раздумье, пусть бросит в
камин. Разговор этот был на железной дороге. Он уехал.
А через четыре дня я получил следующее письмо из французского
посольства:
"Кабинет префекта полиции I бюро. Париж, 3 июня 1861.
"М. Г.
По приказанию императора имею честь сообщить вам, что е. в. разрешает
вам въезд во Францию и пребывание в Париже всякий раз, когда дела ваши этого
потребуют, так, как вы просили вашим письмом от 31 мая.
Вы можете, следственно, свободно путешествовать во всей империи,
соображаясь с общепринятыми формальностями.
Примите, м. г., и проч.
Префект полиции".
Затем - подпись эксцентрически вкось, которую нельзя прочесть и которая
похожа на все, но не на фамилию Boitelle.
В тот же день пришло письмо от Браницкого. Принц Наполеон сообщал ему
следующую записку императора:
"Любезный Наполеон, сообщаю тебе, что я сейчас разрешил въезд
господину134 Герцену во Францию и приказал ему выдать паспорт".
После этого "подвысь!" шлагбаум, опущенный в продолжение одиннадцати
лет, поднялся, и я отправился через месяц в Париж. (455)
II. INTRA MUROS135
- Maame Erstin! - кричал мрачный, с огромными усами жандарм в Кале,
возле рогатки, через которую должны были проходить во Францию один за одним
путешественники, только что сошедшие на берег с дуврского парохода и
загнанные в каменный сарай таможенными и другими надзирателями.
Путешественники подходили, жандарм отдавал пассы, комиссар полиции
допрашивал глазами, а где находил нужным, языком - и одобренный и найденный
безопасным для империи терялся за рогаткой.
На крик жандарма в этот раз никто из путешественников не двинулся.
- Mame Ogle Erstin! - кричал, прибавляя голоса и махая паспортом,
жандарм. Никто не откликался.
- Да что же, никого, что ли, нет с этим именем? - кричал жандарм и,
посмотрев в бумагу, прибавил: - Mamselle Ogle Erstin.
Тут только девочка лет десяти, то есть моя дочь Ольга, догадалась, что
защитник порядка вызывал ее с таким неистовством.
- Avancez done, prenez vos papiers!136 - свирепо командовал жандарм.
Ольга взяла пасс и, прижавшись к М, потихоньку спросила ее:
- Est-ce que c'st l'empereur?137
Это было с ней в 1860 году, а со мной случилось через год еще хуже, и
не у рогатки в Кале (уже не существующей теперь), а везде: в вагоне, на
улице, в Париже, в