ула старую фразеологию сороковых
годов; работники не верили им, молчали и слабо пробовали ассоциации,
кооперации. Париж становился больше и больше общим европейским рынком, в
котором толпилось, толкалось все на свете: купцы, певцы, банкиры, дипломаты,
аристократы, артисты всех стран и невиданная в прежние вре(461)мена масса
немцев. Вкус, тон, выражения - все изменилось. Блестящая, тяжелая роскошь,
металлическая, золотая, ценная - заменила прежнее эстетическое чувство; в
мелочах и одежде хвастались не выбором, не уменьем, а дороговизной,
возможностью трат и беспрерывно толковали о наживе, об игре в карты, места,
фонды. Лоретки давали тон дамам. .Женское образование пало на степень
прежнего итальянского.
- L'empire, l'empire...147 вот где зло, вот где беда... Нет, причина
глубже.
- Sire, vous avez un cancer rentre, - говорил Антом-марки.
- Un Waterloo rentre148, - отвечает Наполеон. А тут две-три революции
rentrees avortees, внутрь взошедшие, недоношенные и выкинутые.
Оттого ли Франция не донашивает, что она слишком рано, слишком поспешно
попала в интересное положение и хотела отделаться от него кесаревым
сечением; оттого ли, что духа хватило на рубку голов, а на рубку идей
недостало; оттого ли, что из революции сделали армию и права человека
покропили святой водой; оттого ли, что масса была покрыта тьмой и революция
делалась не для крестьян?
III. ALPENDRUCKEN149
Да здравствует свет! Да здравствует разум!
Русские, не имея вблизи гор, просто говорят - что "домовой душил". Оно,
пожалуй, вернее. Действительно, словно кто-то душит, сон не ясен, но очень
страшен, дыханье трудно, а дышать надобно вдвое, пульс поднят, сердце
ударяет тяжело и скоро... За вами гнались, гонятся по пятам не то люди, не
то привидения, перед вами мелькают забытые образы, напоминающие другие годы
и возрасты... тут какие-то пропасти, обрывы, скользнула нога, спасенья нет,
вы летите в темную пустоту, (462) крик вырывается невольно, и вы
проснулись... проснулись в лихорадке, пот на лбу, дыханье сперто - вы
торопитесь к окну... Свежий светлый рассвет на дворе, ветер осаживает в одну
сторону туман, запах травы, леса, звуки и крики... все наше земное... и вы,
успокоенные, пьете всеми легкими утренний воздух.
...Меня на днях душил домовой не во сне, а наяву, не в постели, а в
книге, и когда я вырвался из нее на свет, я чуть не вскрикнул: "Да
здравствует разум! Наш простой, земной разум!"
Старик Пьер Леру, которого я привык любить и уважать лет тридцать,
принес мне свое последнее сочинение и просил непременно прочесть его, "хоть
текст, а примечания после, когда-нибудь".
"Книга Нова, трагедия в пяти действиях, сочиненная Исаией и
переведенная Пьером Леру". И не только переведенная, но и прилаженная к
современным вопросам.
Я прочел весь текст и, подавленный печалью, ужасом, искал окна. Что же
это такое?
Какие антецеденты могли развить такой мозг, такую книгу? Где отечество
этого человека и что за судьбы и страны и лица? Так сойти можно только с
большого ума, это заключение длинного и сломленного развития.
Книга эта - бред поэта-лунатика, у которого в памяти- остались факты и
строй, упованья и образы, но смысла не осталось; у которого сохранились
чувства, воспоминания, формы, но разум не сохранился или если и уцелел, то
для того, чтобы идти
годов; работники не верили им, молчали и слабо пробовали ассоциации,
кооперации. Париж становился больше и больше общим европейским рынком, в
котором толпилось, толкалось все на свете: купцы, певцы, банкиры, дипломаты,
аристократы, артисты всех стран и невиданная в прежние вре(461)мена масса
немцев. Вкус, тон, выражения - все изменилось. Блестящая, тяжелая роскошь,
металлическая, золотая, ценная - заменила прежнее эстетическое чувство; в
мелочах и одежде хвастались не выбором, не уменьем, а дороговизной,
возможностью трат и беспрерывно толковали о наживе, об игре в карты, места,
фонды. Лоретки давали тон дамам. .Женское образование пало на степень
прежнего итальянского.
- L'empire, l'empire...147 вот где зло, вот где беда... Нет, причина
глубже.
- Sire, vous avez un cancer rentre, - говорил Антом-марки.
- Un Waterloo rentre148, - отвечает Наполеон. А тут две-три революции
rentrees avortees, внутрь взошедшие, недоношенные и выкинутые.
Оттого ли Франция не донашивает, что она слишком рано, слишком поспешно
попала в интересное положение и хотела отделаться от него кесаревым
сечением; оттого ли, что духа хватило на рубку голов, а на рубку идей
недостало; оттого ли, что из революции сделали армию и права человека
покропили святой водой; оттого ли, что масса была покрыта тьмой и революция
делалась не для крестьян?
III. ALPENDRUCKEN149
Да здравствует свет! Да здравствует разум!
Русские, не имея вблизи гор, просто говорят - что "домовой душил". Оно,
пожалуй, вернее. Действительно, словно кто-то душит, сон не ясен, но очень
страшен, дыханье трудно, а дышать надобно вдвое, пульс поднят, сердце
ударяет тяжело и скоро... За вами гнались, гонятся по пятам не то люди, не
то привидения, перед вами мелькают забытые образы, напоминающие другие годы
и возрасты... тут какие-то пропасти, обрывы, скользнула нога, спасенья нет,
вы летите в темную пустоту, (462) крик вырывается невольно, и вы
проснулись... проснулись в лихорадке, пот на лбу, дыханье сперто - вы
торопитесь к окну... Свежий светлый рассвет на дворе, ветер осаживает в одну
сторону туман, запах травы, леса, звуки и крики... все наше земное... и вы,
успокоенные, пьете всеми легкими утренний воздух.
...Меня на днях душил домовой не во сне, а наяву, не в постели, а в
книге, и когда я вырвался из нее на свет, я чуть не вскрикнул: "Да
здравствует разум! Наш простой, земной разум!"
Старик Пьер Леру, которого я привык любить и уважать лет тридцать,
принес мне свое последнее сочинение и просил непременно прочесть его, "хоть
текст, а примечания после, когда-нибудь".
"Книга Нова, трагедия в пяти действиях, сочиненная Исаией и
переведенная Пьером Леру". И не только переведенная, но и прилаженная к
современным вопросам.
Я прочел весь текст и, подавленный печалью, ужасом, искал окна. Что же
это такое?
Какие антецеденты могли развить такой мозг, такую книгу? Где отечество
этого человека и что за судьбы и страны и лица? Так сойти можно только с
большого ума, это заключение длинного и сломленного развития.
Книга эта - бред поэта-лунатика, у которого в памяти- остались факты и
строй, упованья и образы, но смысла не осталось; у которого сохранились
чувства, воспоминания, формы, но разум не сохранился или если и уцелел, то
для того, чтобы идти