ю, у него едва оставались наружные
привычки прежнего времени. У "недовольных" ничего не было серьезного и
сильного, что бы они могли противопоставить империи. Воспоминания
тацитовских республиканцев и неопределенные идеалы социалистов не могли
потрясти цезарский трон. С "фантазиями" надзор полиции боролся не серьезно,
они его сердили не как опасность, а как беспорядок и бесчинство.
"Воспоминания" досаждали больше "надежд", орлеанистов держали строже. Иногда
самодержавная полиция нежданно разражалась ударом, несправедливым и грубым,
грозно напоминая о себе, она нарочно распространяла ужас на два квартала и
на два месяца и снова уходила в щели префектуры и коридоры министерских
домов.
В сущности все было тихо. Два самых сильных протеста были не
французские. Покушениями Пианори и Орсини мстила Италия, мстил Рим. Дело
Орсини, испугавшее Наполеона, было принято за достаточный предлог, чтоб
нанести последний удар - coup de grace. Он удался. Страна, которая вынесла
законы о подозрительных людях Эспинаса, дала свой залог. Надобно было
испугать; показать, что полиция ни перед чем не остановится, надобно было
сломить всякое понятие о праве, о человеческом достоинстве, надобно было
несправедливостью поразить умы, приучить к ней и ею доказать свою власть.
Очистив Париж от подозрительных людей, Эспинас приказал префектам в каждом
департаменте открыть заговор, замешать в него не меньше десяти человек
заявленных врагов империи, арестовать их и представить на распоряжение
министра. Министр имел право .ссылать в Кайенну, Ламбессу без следствия, без
отчета и ответственности. Человек сосланный (460) погибал, ни оправданья, ни
протеста не могло и быть; он не был судим, могла быть одна монаршая милость.
- Получаю это приказание, - рассказывал префект Н. нашему поэту Ф. Т.,
- что тут делать? Ломал себе голову, ломал... положение затруднительное и
неприятное, наконец мне пришла счастливая мысль, как вывернуться. Я посылаю
за комиссаром полиции и говорю ему: можете вы в самом скором времени найти
мне десяток отчаянных негодяев, воров, не уличенных по суду, и т. п.?
Комиссар говорит, что ничего нет легче. Ну, так составьте список, мы их
нынче ночью арестуем и потом представим министру как возмутителей.
- Ну, что же? - спросил Т.
- Мы их представили, министр их отправил в Кайенну, и весь департамент
был доволен, благодарил меня, что так легко отделался от мошенников, -
прибавил добрый префект, смеясь.
Правительство прежде устало идти путями террора и насилия, чем публика
и общественное мнение. Времена тишины, покоя, de la securite145 наступали не
по дням, а по часам. Мало-помалу разгладились морщины на челе полиции;
дерзкий, вызывающий взгляд шпиона, свирепый вид sergent de ville146 стали
смягчаться; император мечтал о разных умных и кротких свободах и
децентрализациях. Неподкупные в усердии министры удерживали его либеральную
горячность.
...С 1861 двери были отворены, и я проезжал несколько раз Парижем.
Сначала я торопился поскорее уехать, потом и это прошло, я привык к новому
Парижу. Он меньше сердил. Это был другой- город, огромный, незнакомый.
Умственное движение, наука, отодвинутые за Сену, не были видны; политическая
жизнь не была слышна. Свои "расширенные свободы" Наполеон дал; беззубая
оппозиция подняла свою лысую голову и затян
привычки прежнего времени. У "недовольных" ничего не было серьезного и
сильного, что бы они могли противопоставить империи. Воспоминания
тацитовских республиканцев и неопределенные идеалы социалистов не могли
потрясти цезарский трон. С "фантазиями" надзор полиции боролся не серьезно,
они его сердили не как опасность, а как беспорядок и бесчинство.
"Воспоминания" досаждали больше "надежд", орлеанистов держали строже. Иногда
самодержавная полиция нежданно разражалась ударом, несправедливым и грубым,
грозно напоминая о себе, она нарочно распространяла ужас на два квартала и
на два месяца и снова уходила в щели префектуры и коридоры министерских
домов.
В сущности все было тихо. Два самых сильных протеста были не
французские. Покушениями Пианори и Орсини мстила Италия, мстил Рим. Дело
Орсини, испугавшее Наполеона, было принято за достаточный предлог, чтоб
нанести последний удар - coup de grace. Он удался. Страна, которая вынесла
законы о подозрительных людях Эспинаса, дала свой залог. Надобно было
испугать; показать, что полиция ни перед чем не остановится, надобно было
сломить всякое понятие о праве, о человеческом достоинстве, надобно было
несправедливостью поразить умы, приучить к ней и ею доказать свою власть.
Очистив Париж от подозрительных людей, Эспинас приказал префектам в каждом
департаменте открыть заговор, замешать в него не меньше десяти человек
заявленных врагов империи, арестовать их и представить на распоряжение
министра. Министр имел право .ссылать в Кайенну, Ламбессу без следствия, без
отчета и ответственности. Человек сосланный (460) погибал, ни оправданья, ни
протеста не могло и быть; он не был судим, могла быть одна монаршая милость.
- Получаю это приказание, - рассказывал префект Н. нашему поэту Ф. Т.,
- что тут делать? Ломал себе голову, ломал... положение затруднительное и
неприятное, наконец мне пришла счастливая мысль, как вывернуться. Я посылаю
за комиссаром полиции и говорю ему: можете вы в самом скором времени найти
мне десяток отчаянных негодяев, воров, не уличенных по суду, и т. п.?
Комиссар говорит, что ничего нет легче. Ну, так составьте список, мы их
нынче ночью арестуем и потом представим министру как возмутителей.
- Ну, что же? - спросил Т.
- Мы их представили, министр их отправил в Кайенну, и весь департамент
был доволен, благодарил меня, что так легко отделался от мошенников, -
прибавил добрый префект, смеясь.
Правительство прежде устало идти путями террора и насилия, чем публика
и общественное мнение. Времена тишины, покоя, de la securite145 наступали не
по дням, а по часам. Мало-помалу разгладились морщины на челе полиции;
дерзкий, вызывающий взгляд шпиона, свирепый вид sergent de ville146 стали
смягчаться; император мечтал о разных умных и кротких свободах и
децентрализациях. Неподкупные в усердии министры удерживали его либеральную
горячность.
...С 1861 двери были отворены, и я проезжал несколько раз Парижем.
Сначала я торопился поскорее уехать, потом и это прошло, я привык к новому
Парижу. Он меньше сердил. Это был другой- город, огромный, незнакомый.
Умственное движение, наука, отодвинутые за Сену, не были видны; политическая
жизнь не была слышна. Свои "расширенные свободы" Наполеон дал; беззубая
оппозиция подняла свою лысую голову и затян