(446)вую позу, которую многие из них приняли
относительно европейских авторитетов, их больше слушают, чем своего брата.
Оттого-то я и старался, когда мог, ставить свою мысль под покровительство
европейской нянюшки. Ухватившись за Прудона, я говорил, что у дверей Франции
не Катилина, а смерть, держась за полу Стюарта Миля, я твердил об английском
китаизме и очень доволен, что могу взять за руку Кине и сказать: "Вот и
почтенный друг мой Кине говорит в 1867 о латинской Европе то, что я говорил
обо всей в 1847 и во все последующие".
Кине с ужасом и грустью видет понижение Франции, размягчение ее мозга,
ее омельчание. Причины он не понимает, ищет ее в отклонении Франции от начал
1789 года, в потере политической свободы, и потому в его словах из-за печали
сквозит скрытая надежда на выздоровление возвращением к серьезному
парламентскому режиму, к великим принципам революции.
Кине не замечает, что великие начала, о которых он говорит, и вообще
политические идеи латинского мира потеряли свое значение, их пружина
доиграла и чуть ли не лопнула. Les principes des 1789119 не были фразой, но
теперь стали фразой, как литургия и слова молитвы. Заслуга их огромна: ими,
через них Франция совершила свою революцию, она приподняла завесу будущего
и, испуганная, отпрянула.
Явилась дилемма.
Или свободные учреждения снова коснутся заветной завесы, или
правительственная опека, внешний порядок и внутреннее рабство.
Если б в европейской народной жизни была одна цель, одно стремление, та
или другая сторона взяла бы давно верх. Но так, как сложилась западная
история, она привела к вечной борьбе. В основном бытовом факте двойного
образования лежит органическое препятствие последовательному развитию. Жить
в две цивилизации, в два пласта, в два света, в два возраста, жить не целым
организмом, а одной частью его, употреблять на топливо и корм другую и
повторять о свободе и равенстве становится труднее и труднее. (447)
Опыты выйти к более гармоническому, уравновешенному строю не имели
успеха. Но если они не имели успеха в данном месте, это больше доказывает
неспособность места, чем ложность начала.
В этом-то и лежит вся сущность дела.
Северо-Американские Штаты с своим единством цивилизации легко опередят
Европу, их положение проще. Уровень их цивилизации ниже западноевропейского,
но он один и до него достигают все, и в этом их страшная сила.
Двадцать лет тому назад Франция рванулась титанически к другой жизни,
борясь впотьмах, бессмысленно, без плана и другого знания, кроме знания
нестерпимой боли; она была побита "порядком и цивилизацией", а отступил
победитель. Буржуазии пришлось за печальную победу свою заплатить всем, что
она выработала веками усилий, жертв, войн и революций, лучшими плодами
своего образования.
.Центры сил, пути развития - все изменилось, скрывшаяся деятельность,
подавленная работа общественного пересоздания бросились в другие части, за
французскую границу.
Как только немцы убедились, что французский берег понизился, что
страшные революционные идеи ее поветшали, что бояться ее нечего, - из-за
крепостных стен прирейнских показалась прусская каска.
Франция все пятилась, каска все выдвигалась. Своих Бисмарк никогда не
уважал, он навострил оба уха в сторону Франции, он нюхал воздух оттуда, и,
убедившись в прочном понижении страны, он понял, что время
относительно европейских авторитетов, их больше слушают, чем своего брата.
Оттого-то я и старался, когда мог, ставить свою мысль под покровительство
европейской нянюшки. Ухватившись за Прудона, я говорил, что у дверей Франции
не Катилина, а смерть, держась за полу Стюарта Миля, я твердил об английском
китаизме и очень доволен, что могу взять за руку Кине и сказать: "Вот и
почтенный друг мой Кине говорит в 1867 о латинской Европе то, что я говорил
обо всей в 1847 и во все последующие".
Кине с ужасом и грустью видет понижение Франции, размягчение ее мозга,
ее омельчание. Причины он не понимает, ищет ее в отклонении Франции от начал
1789 года, в потере политической свободы, и потому в его словах из-за печали
сквозит скрытая надежда на выздоровление возвращением к серьезному
парламентскому режиму, к великим принципам революции.
Кине не замечает, что великие начала, о которых он говорит, и вообще
политические идеи латинского мира потеряли свое значение, их пружина
доиграла и чуть ли не лопнула. Les principes des 1789119 не были фразой, но
теперь стали фразой, как литургия и слова молитвы. Заслуга их огромна: ими,
через них Франция совершила свою революцию, она приподняла завесу будущего
и, испуганная, отпрянула.
Явилась дилемма.
Или свободные учреждения снова коснутся заветной завесы, или
правительственная опека, внешний порядок и внутреннее рабство.
Если б в европейской народной жизни была одна цель, одно стремление, та
или другая сторона взяла бы давно верх. Но так, как сложилась западная
история, она привела к вечной борьбе. В основном бытовом факте двойного
образования лежит органическое препятствие последовательному развитию. Жить
в две цивилизации, в два пласта, в два света, в два возраста, жить не целым
организмом, а одной частью его, употреблять на топливо и корм другую и
повторять о свободе и равенстве становится труднее и труднее. (447)
Опыты выйти к более гармоническому, уравновешенному строю не имели
успеха. Но если они не имели успеха в данном месте, это больше доказывает
неспособность места, чем ложность начала.
В этом-то и лежит вся сущность дела.
Северо-Американские Штаты с своим единством цивилизации легко опередят
Европу, их положение проще. Уровень их цивилизации ниже западноевропейского,
но он один и до него достигают все, и в этом их страшная сила.
Двадцать лет тому назад Франция рванулась титанически к другой жизни,
борясь впотьмах, бессмысленно, без плана и другого знания, кроме знания
нестерпимой боли; она была побита "порядком и цивилизацией", а отступил
победитель. Буржуазии пришлось за печальную победу свою заплатить всем, что
она выработала веками усилий, жертв, войн и революций, лучшими плодами
своего образования.
.Центры сил, пути развития - все изменилось, скрывшаяся деятельность,
подавленная работа общественного пересоздания бросились в другие части, за
французскую границу.
Как только немцы убедились, что французский берег понизился, что
страшные революционные идеи ее поветшали, что бояться ее нечего, - из-за
крепостных стен прирейнских показалась прусская каска.
Франция все пятилась, каска все выдвигалась. Своих Бисмарк никогда не
уважал, он навострил оба уха в сторону Франции, он нюхал воздух оттуда, и,
убедившись в прочном понижении страны, он понял, что время