al gran comandatore117 Ламармора
ничего не значит. Если б венецианцы хотели делать сходки для празднования
австрийских архидюков, им, конечно, позволили бы. Опасности сходка в театре
Малибран не представляла никакой.
Камера встрепенулась и спросила отчета. Рикасоли отвечал дерзко,
высокомерно, как подобает последнему представителю Рауля Синей Бороды,
средневековому графу и феодалу. Камера, "уверенная, что министерство не
желает уменьшить право сходок", хотела перейти к очереди. Рауль, взбешенный
уже тем, что его закон "о свободе церкви", в котором он не сомневался, стал
проваливаться в комитетах, объявил, что он не может принять ordre du jour
motive118. Обиженная камера вотировала против него. За такую продерзость он
на другой день отсрочил камеру, на третий - распустил, на четвертый - думал
еще о какой-то крутой мере, но, говорят, Чальдини сказал королю, что на
войско рассчитывать трудно.
Бывали примеры, что правительства, зарапортовавшись, приискивали
дельный предлог, чтоб сделать гадость или скрыть ее, а эти господа сыскали
самый нелепый предлог, чтоб засвидетельствовать свое поражение. (445)
Если правительство будет дальше и резче идти этим путем, может оно и
сломит себе шею; рассчитывать, предвидеть можно только то, что
сколько-нибудь покорено разуму; всемогущество безумия не имеет границ, хотя
и имеет почти всегда возле какого-нибудь Чальдини, который в опасную минуту
выльет шайку холодной воды на голову.
А если Италия вживется в этот порядок, сложится в нем, она его не
вынесет безнаказанно. Такого призрачного мира лжи и пустых слов, фраз без
содержания трудно переработать народу менее бывалому, чем французы. У
Франции все не в самом деле, но все есть, хоть для вида и показа; она, как
старики, впавшие в детство, увлекается игрушками; подчас и догадывается, что
ее лошади деревянные, но хочет обманываться. Италия не совладает с этими
тенями китайского фонаря, с лунной независимостью, освещаемой в три четверти
тюльерийским солнцем, с церковью, презираемой и ненавидимой, за которой
ухаживают, как за безумной бабушкой в ожидании ее скорой смерти.
Картофельное тесто парламентаризма и риторика камер не даст итальянцу
здоровья. Его забьет, сведет с ума эта мнимая пища и не в самом деле борьба.
А другого ничего не готовится. Что же делать? Где выход? Не знаю, разве в
том, что, провозгласивши в Риме единство Италии, вслед за тем провозгласить
ее распадение на самобытные, самозаконные части, едва связанные между собой.
В десяти живых узлах может больше выработаться, если есть чему
выработываться; оно же и совершенно в духе Италии.
...Середь этих рассуждений мне попалась брошюра Кине "Франция и
Германия", я ей ужасно обрадовался, не то чтоб я особенно зависел от
суждений знаменитого историка-мыслителя, которого лично очень уважаю, но я
обрадовался не за себя.
В старые годы в Петербурге один приятель, известный своим юмором, найдя
у меня на столе книгу берлинского Мишле "о бессмертии духа", оставил мне
записочку следующего содержания: "Любезный друг, когда ты прочтешь эту
книгу, потрудись сообщить мне вкратце, есть бессмертие души или нет. Мне все
равно, но желал бы знать для успокоения родственников". Вот для
родственников-то и я рад тому, что встретился с Кине. Наши друзья до сих
пор, несмотря на заносчи
ничего не значит. Если б венецианцы хотели делать сходки для празднования
австрийских архидюков, им, конечно, позволили бы. Опасности сходка в театре
Малибран не представляла никакой.
Камера встрепенулась и спросила отчета. Рикасоли отвечал дерзко,
высокомерно, как подобает последнему представителю Рауля Синей Бороды,
средневековому графу и феодалу. Камера, "уверенная, что министерство не
желает уменьшить право сходок", хотела перейти к очереди. Рауль, взбешенный
уже тем, что его закон "о свободе церкви", в котором он не сомневался, стал
проваливаться в комитетах, объявил, что он не может принять ordre du jour
motive118. Обиженная камера вотировала против него. За такую продерзость он
на другой день отсрочил камеру, на третий - распустил, на четвертый - думал
еще о какой-то крутой мере, но, говорят, Чальдини сказал королю, что на
войско рассчитывать трудно.
Бывали примеры, что правительства, зарапортовавшись, приискивали
дельный предлог, чтоб сделать гадость или скрыть ее, а эти господа сыскали
самый нелепый предлог, чтоб засвидетельствовать свое поражение. (445)
Если правительство будет дальше и резче идти этим путем, может оно и
сломит себе шею; рассчитывать, предвидеть можно только то, что
сколько-нибудь покорено разуму; всемогущество безумия не имеет границ, хотя
и имеет почти всегда возле какого-нибудь Чальдини, который в опасную минуту
выльет шайку холодной воды на голову.
А если Италия вживется в этот порядок, сложится в нем, она его не
вынесет безнаказанно. Такого призрачного мира лжи и пустых слов, фраз без
содержания трудно переработать народу менее бывалому, чем французы. У
Франции все не в самом деле, но все есть, хоть для вида и показа; она, как
старики, впавшие в детство, увлекается игрушками; подчас и догадывается, что
ее лошади деревянные, но хочет обманываться. Италия не совладает с этими
тенями китайского фонаря, с лунной независимостью, освещаемой в три четверти
тюльерийским солнцем, с церковью, презираемой и ненавидимой, за которой
ухаживают, как за безумной бабушкой в ожидании ее скорой смерти.
Картофельное тесто парламентаризма и риторика камер не даст итальянцу
здоровья. Его забьет, сведет с ума эта мнимая пища и не в самом деле борьба.
А другого ничего не готовится. Что же делать? Где выход? Не знаю, разве в
том, что, провозгласивши в Риме единство Италии, вслед за тем провозгласить
ее распадение на самобытные, самозаконные части, едва связанные между собой.
В десяти живых узлах может больше выработаться, если есть чему
выработываться; оно же и совершенно в духе Италии.
...Середь этих рассуждений мне попалась брошюра Кине "Франция и
Германия", я ей ужасно обрадовался, не то чтоб я особенно зависел от
суждений знаменитого историка-мыслителя, которого лично очень уважаю, но я
обрадовался не за себя.
В старые годы в Петербурге один приятель, известный своим юмором, найдя
у меня на столе книгу берлинского Мишле "о бессмертии духа", оставил мне
записочку следующего содержания: "Любезный друг, когда ты прочтешь эту
книгу, потрудись сообщить мне вкратце, есть бессмертие души или нет. Мне все
равно, но желал бы знать для успокоения родственников". Вот для
родственников-то и я рад тому, что встретился с Кине. Наши друзья до сих
пор, несмотря на заносчи