арниза на карниз, чтоб убедиться, точно
ли их столовая в таком беспорядке.
Толпа все растет, Ie peuple s'amuse98, дурачится от души, из всех сил,
с большим комическим талантом в декламации и словах, в выговоре и жестах, но
без кантаридности99 парижских Пьерро, без вульгарной шутки немца, без нашей
родной грязи. Отсутствие всего неприличного удивляет, хотя смысл его ясен.
Это шалость, отдых, забава целого народа, а не вахтпарад публичных домов, их
сукурсалей100, жительницам которых, снимая многое другое, прибавляют маску,
вроде бисмарковой иголки, чтоб усилить и сделать неотразимее выстрелы. Здесь
они были бы неуместны, здесь тешится народ, здесь тешится сестра, жена, дочь
- и горе тому, кто оскорбит маску. Маска на время карнавала становится (436)
для женщины то, чем был Станислав в петлице для станционного смотрителя101.
Сначала карнавал оставлял меня в покое, но он все рос и при своей
стихийной силе должен был утянуть всякого.
Мало ли какой вздор может случиться, когда пляска св. Витта овладевает
целым населением в шутовских костюмах. В большой зале ресторана сидят сотни,
может больше, лилово-белых масок, они проехали по площади на раззолоченном
корабле, который тащили быки (все сухопутное и четвероногое в Венеции
редкость и роскошь), - теперь они пьют и едят. Один из гостей предлагает
курьезность и берется ее достать, курьезность эта - я.
Господин, едва знакомый со мной, бежит ко мне в Albergo Danieli,
умоляет, просит явиться с ним на минуту к маскам. Глупо идти, глупо
ломаться, я иду. Меня встречают "evviva" и полные бокалы. Я раскланиваюсь,
говорю вздор, "evviva" сильнее; одни кричат - "Evviva l'amico di
Garibaldi!", - другие - "Poeta russo!" Боясь, что лилово-белые будут пить за
меня, как за "pittore Slavo, scultore e maestro", я ретируюсь на Piazza St.
Marco102.
На площади стена людей, я прислонился к пилястре, гордый титулом поэта;
возле меня стоял мой проводник, исполнивший mandat d'amener103 лилово-белых.
"Боже мой, как она хороша!" - сорвалось у меня с языка, когда очень молодая
дама пробивалась сквозь толпу. Мой провожатый, не говоря худого слова,
схватил меня и разом поставил перед ней. "Это тот русский", - начал мой
польский граф. "Хотите вы мне дать руку после этого слова?" - перебил я его.
Она, улыбаясь, протянула руку и сказала по-русски, что давно хотела меня
видеть и так симпатически взглянула на меня, что я (437) еще раз пожал ее
руку и проводил глазами, пока было видно.
"Цветок, сорванный ураганом, смытый кровью с своих литовских полей, -
думал я, глядя ей вслед, - не своим теперь светит твоя красота..."
Я сошел с площади и поехал встречать Гарибальди., На воде все было
тихо... нестройно доносился шум карнавала. Строгие, насупившиеся массы домов
теснятся все ближе и ближе к лодке, глядят на нее фонарями, у подъезда
всплескивает правило, блеснет стальной крючок, прокричит лодочник: "Apri -
sia state"104... и опять тихо вода утягивает в переулок, и вдруг домы опять
раздвигаются, мы в Gran Canal'e... "Fejovia, si-gnore"105, говорит
гондольер, картавя, как картавит весь город. Гарибальди остался в Болонье и
не приезжал. Машина, ехавшая в Флоренцию, стонала в ожидании свистка. Уехать
бы и мне, завтра маски надоедят, завтра не увижу я славянской красавицы...
...Город принял Гарибальди блестящим образом. Gran Canal представлял
почти сплошной мост; д
ли их столовая в таком беспорядке.
Толпа все растет, Ie peuple s'amuse98, дурачится от души, из всех сил,
с большим комическим талантом в декламации и словах, в выговоре и жестах, но
без кантаридности99 парижских Пьерро, без вульгарной шутки немца, без нашей
родной грязи. Отсутствие всего неприличного удивляет, хотя смысл его ясен.
Это шалость, отдых, забава целого народа, а не вахтпарад публичных домов, их
сукурсалей100, жительницам которых, снимая многое другое, прибавляют маску,
вроде бисмарковой иголки, чтоб усилить и сделать неотразимее выстрелы. Здесь
они были бы неуместны, здесь тешится народ, здесь тешится сестра, жена, дочь
- и горе тому, кто оскорбит маску. Маска на время карнавала становится (436)
для женщины то, чем был Станислав в петлице для станционного смотрителя101.
Сначала карнавал оставлял меня в покое, но он все рос и при своей
стихийной силе должен был утянуть всякого.
Мало ли какой вздор может случиться, когда пляска св. Витта овладевает
целым населением в шутовских костюмах. В большой зале ресторана сидят сотни,
может больше, лилово-белых масок, они проехали по площади на раззолоченном
корабле, который тащили быки (все сухопутное и четвероногое в Венеции
редкость и роскошь), - теперь они пьют и едят. Один из гостей предлагает
курьезность и берется ее достать, курьезность эта - я.
Господин, едва знакомый со мной, бежит ко мне в Albergo Danieli,
умоляет, просит явиться с ним на минуту к маскам. Глупо идти, глупо
ломаться, я иду. Меня встречают "evviva" и полные бокалы. Я раскланиваюсь,
говорю вздор, "evviva" сильнее; одни кричат - "Evviva l'amico di
Garibaldi!", - другие - "Poeta russo!" Боясь, что лилово-белые будут пить за
меня, как за "pittore Slavo, scultore e maestro", я ретируюсь на Piazza St.
Marco102.
На площади стена людей, я прислонился к пилястре, гордый титулом поэта;
возле меня стоял мой проводник, исполнивший mandat d'amener103 лилово-белых.
"Боже мой, как она хороша!" - сорвалось у меня с языка, когда очень молодая
дама пробивалась сквозь толпу. Мой провожатый, не говоря худого слова,
схватил меня и разом поставил перед ней. "Это тот русский", - начал мой
польский граф. "Хотите вы мне дать руку после этого слова?" - перебил я его.
Она, улыбаясь, протянула руку и сказала по-русски, что давно хотела меня
видеть и так симпатически взглянула на меня, что я (437) еще раз пожал ее
руку и проводил глазами, пока было видно.
"Цветок, сорванный ураганом, смытый кровью с своих литовских полей, -
думал я, глядя ей вслед, - не своим теперь светит твоя красота..."
Я сошел с площади и поехал встречать Гарибальди., На воде все было
тихо... нестройно доносился шум карнавала. Строгие, насупившиеся массы домов
теснятся все ближе и ближе к лодке, глядят на нее фонарями, у подъезда
всплескивает правило, блеснет стальной крючок, прокричит лодочник: "Apri -
sia state"104... и опять тихо вода утягивает в переулок, и вдруг домы опять
раздвигаются, мы в Gran Canal'e... "Fejovia, si-gnore"105, говорит
гондольер, картавя, как картавит весь город. Гарибальди остался в Болонье и
не приезжал. Машина, ехавшая в Флоренцию, стонала в ожидании свистка. Уехать
бы и мне, завтра маски надоедят, завтра не увижу я славянской красавицы...
...Город принял Гарибальди блестящим образом. Gran Canal представлял
почти сплошной мост; д