ний за круглым столом, болтанья
за чаем. Другие формы, другие звуки, другие люди, другие слова... Тут своя
скала, свое crescendo. Шаловливый, несколько распущенный элемент тридцатых
годов - du leste, de l'espieglerie68 - перешел в шик - в нем был кайеннский
перец, но еще (425) оставалась кипучая, растрепанная грация, оставались
остроты и ум. С увеличением дел коммерция отбросила все излишнее и всем
внутренним пожертвовала выставке, эталажу. Тип Леонтины - разбитной
парижской gamine69 - подвижной, умной, избалованной, искрящейся, вольной и,
в случае надобности, гордой - не требуется, и шик перешел в собаку. Для
бульварного Ловласа нужна женщина-собака, и пуще всего собака, имеющая
своего хозяина. Оно экономнее и бескорыстнее, - с ней он может охотиться на
чужой счет, уплачивал одни extra70. "Parbleu, - говорил мне старик, которого
лучшие годы совпадали с началом царствования Людвига-Филиппа, - je ne me
retrouve plus - ой est Ie fion, Ie chique, ой est l'esprit?.. Tout cela,
monsieur... ne parle pas, monsieur, - c'est bon, c'est beau wellbrede't,
mais... c'est de la charcu,terie... c'est du Rubens"71.
Это мне напоминает, как в пятидесятых годах добрый, милый Таландье, с
досадой влюбленного в свою Францию, объяснял мне с музыкальной иллюстрацией
ее падение. "Когда, - говорил он, - мы были велики, в первые дни после
февральской революции, гремела одна "Марсельеза" - в кафе, на улицах, в
процессиях - все "Марсельеза". Во всяком театре была своя "Марсельеза", где
с пушками, где с Рашелью. Когда пошло плоше и тише... монотонные звуки
"Mourir pour la patrie"72 заменили ее. Это еще ничего, мы падали глубже...
"Un sous-lieutenant accable de besonge..: drin, drin, din, din, din"73...
эту дрянь пел весь город, столица мира, вся Франция. Это не конец: вслед за
тем мы заиграли и запели "Partant pour la Syrie" - вверху и "Qu'aime done
Margot... Margot"74 - внизу, то есть бессмыслицу и непристойность. Дальше
идти нельзя". (426)
Можно! Таландье не предвидел ни "je suis la femme a barrrbe"75, ни
"Сапера", - он еще остался в шике и до собаки не доходил.
Недосужий, мясной разврат взял верх над всеми фиоритурами. Тело
победило дух и, как я сказал еще десять лет тому назад. Марго, la fille de
marbre, вытеснила Лизетту Беранже и всех Леонтин в мире. У них была своя
гуманность, своя поэзия, свои понятия чести. Они любили шум и зрелища больше
вина и ужина и ужин любили больше из-за постановки, свечей, конфет, цветов.
Без танца и бала, без хохота и болтовни они не могли существовать. В самом
пышном гареме они заглохли бы, завяли бы в год. Их высшая представительница
была Дежазе - на большой сцене света и на маленькой theatre des Varietes.
Живая песня Беранже, притча Вольтера, молодая в сорок лет Дежазе - менявшая
поклонников, как почетный караул, капризно отвергавшая свертки золота и
отдававшаяся встречному, чтоб выручить свою приятельницу из беды.
Нынче все опрощено, сокращено, все ближе к цели, как говорили встарь
помещики, предпочитавшие водку вину. Женщина с фионом76 интриговала,
занимала; женщина с шиком жалила, смешила, и обе, сверх денег, брали время.
Собака сразу бросается на свою жертву, кусает своей красотой и тащит за полу
sans phrases77. Тут нет предисловий, - тут в начале эпилог, Даже благодаря
попечительному начальству и факультету нет двух прежних опасностей. Поли
за чаем. Другие формы, другие звуки, другие люди, другие слова... Тут своя
скала, свое crescendo. Шаловливый, несколько распущенный элемент тридцатых
годов - du leste, de l'espieglerie68 - перешел в шик - в нем был кайеннский
перец, но еще (425) оставалась кипучая, растрепанная грация, оставались
остроты и ум. С увеличением дел коммерция отбросила все излишнее и всем
внутренним пожертвовала выставке, эталажу. Тип Леонтины - разбитной
парижской gamine69 - подвижной, умной, избалованной, искрящейся, вольной и,
в случае надобности, гордой - не требуется, и шик перешел в собаку. Для
бульварного Ловласа нужна женщина-собака, и пуще всего собака, имеющая
своего хозяина. Оно экономнее и бескорыстнее, - с ней он может охотиться на
чужой счет, уплачивал одни extra70. "Parbleu, - говорил мне старик, которого
лучшие годы совпадали с началом царствования Людвига-Филиппа, - je ne me
retrouve plus - ой est Ie fion, Ie chique, ой est l'esprit?.. Tout cela,
monsieur... ne parle pas, monsieur, - c'est bon, c'est beau wellbrede't,
mais... c'est de la charcu,terie... c'est du Rubens"71.
Это мне напоминает, как в пятидесятых годах добрый, милый Таландье, с
досадой влюбленного в свою Францию, объяснял мне с музыкальной иллюстрацией
ее падение. "Когда, - говорил он, - мы были велики, в первые дни после
февральской революции, гремела одна "Марсельеза" - в кафе, на улицах, в
процессиях - все "Марсельеза". Во всяком театре была своя "Марсельеза", где
с пушками, где с Рашелью. Когда пошло плоше и тише... монотонные звуки
"Mourir pour la patrie"72 заменили ее. Это еще ничего, мы падали глубже...
"Un sous-lieutenant accable de besonge..: drin, drin, din, din, din"73...
эту дрянь пел весь город, столица мира, вся Франция. Это не конец: вслед за
тем мы заиграли и запели "Partant pour la Syrie" - вверху и "Qu'aime done
Margot... Margot"74 - внизу, то есть бессмыслицу и непристойность. Дальше
идти нельзя". (426)
Можно! Таландье не предвидел ни "je suis la femme a barrrbe"75, ни
"Сапера", - он еще остался в шике и до собаки не доходил.
Недосужий, мясной разврат взял верх над всеми фиоритурами. Тело
победило дух и, как я сказал еще десять лет тому назад. Марго, la fille de
marbre, вытеснила Лизетту Беранже и всех Леонтин в мире. У них была своя
гуманность, своя поэзия, свои понятия чести. Они любили шум и зрелища больше
вина и ужина и ужин любили больше из-за постановки, свечей, конфет, цветов.
Без танца и бала, без хохота и болтовни они не могли существовать. В самом
пышном гареме они заглохли бы, завяли бы в год. Их высшая представительница
была Дежазе - на большой сцене света и на маленькой theatre des Varietes.
Живая песня Беранже, притча Вольтера, молодая в сорок лет Дежазе - менявшая
поклонников, как почетный караул, капризно отвергавшая свертки золота и
отдававшаяся встречному, чтоб выручить свою приятельницу из беды.
Нынче все опрощено, сокращено, все ближе к цели, как говорили встарь
помещики, предпочитавшие водку вину. Женщина с фионом76 интриговала,
занимала; женщина с шиком жалила, смешила, и обе, сверх денег, брали время.
Собака сразу бросается на свою жертву, кусает своей красотой и тащит за полу
sans phrases77. Тут нет предисловий, - тут в начале эпилог, Даже благодаря
попечительному начальству и факультету нет двух прежних опасностей. Поли