е курс нравственного лечения
где-нибудь в центральной тюрьме или колониях, "контюмасы"45 и проч.
Всего меньше встречаются в этих теплых чистилищах тени людей, всплывших
середь революционных бурь и неудавшихся народных движений. Мрачные и
озлобленные горцы якобинских вершин предпочитают суровую бизу, угрюмые
лакедемоняне - они скрываются за лондоясаими туманами...
II. С этого
1. Живые цветы. - Последняя могиканка.
- Поедемте на bal de l¶Opera - теперь самая пора - половина второго, -
сказал я, вставая из-за стола в небольшом кабинете Cafe Anglais, одному
(419) русскому художнику, всегда кашлявшему и никогда вполне не
протрезвлявшемуся. Мне хотелось на воздух" на шум, и к тому же я побаивался
длинного tete a tete с моим невским Клод Лорреном.
- Поедемте, - сказал он и налил себе еще рюмку коньяку.
Это было в начале 1849 года, в минуту ложного выздоровленья между двух
болезней, когда еще хотелось или казалось, что хотелось, иногда дурачества и
веселья.
...Побродивши по оперной зале, мы остановились перед особенно красивой
кадрилью напудренных дебардеров с намазанными мелом Пьерро. Все четыре
девушки, очень молодые, лет восемнадцати - девятнадцати, были милы и
грациозны, плясали и тешились от всей души, незаметно переходя от кадриля в
канкан. Не успели мы довольно налюбоваться, как вдруг кадриль расстроился
"по обстоятельствам, не зависевшим от танцевавших", как выражались у нас
журналисты в счастливые времена цензуры. Одна из танцовщиц, и, увы, самая
красивая, так ловко или так неловко опустила плечо, что рубашка спустилась,
открывая половину груди и часть спины - немного больше того, как делают
англичанки, особенно пожилые, которым нечем взять, кроме плечей, на самых
чопорных раутах и в самых видных ложах Ковенгардена (вследствие чего во
втором ярусе решительно нет возможности с достодолжным целомудрием слушать
"Casta diva" или "Sub sal ice"46).
Едва я успел сказать простуженному художнику:
"Давайте-ка сюда Бонарроти, Тициана, берите вашу кисть, а то она
поправится" - как огромная черная рука не Бонарроти и не Тициана, a gardien
de Paris47 схватила ее за ворот, рванула вон из кадриля и потащила за собой.
Девушка упиралась, не шла, как делают дети, когда их собираются мыть в
холодной воде, но человеческая справедливость и порядок взяли верх и были
удовлетворены. Другие танцовщицы и их Пьерро переглянулись, нашли свежего
дебардера и снова начали поднимать ноги выше головы и отпряды(420)вать друг
от друга, для того чтоб еще яростнее наступать, не обратив почти никакого
внимания на похищение Прозерпины.
- Пойдемте посмотреть, что полицейский сделает с ней, - сказал я моему
товарищу. - Я заметил дверь, в которую он ее повел.
Мы спустились по боковой лестнице вниз. Кто видел и помнит бронзовую
собаку, внимательно и с некоторым волнением смотрящую на черепаху, тот легко
представит себе сцену, которую мы нашли. Несчастная девушка в своем легком
костюме сидела на каменной ступеньке и на сквозном ветру, заливаясь слезами;
перед ней - сухопарый, высокий муниципал, с хищным и серьезно глупым видом,
с запятой из волос на подбородке, с полуседыми усами и во всей форме. Он с
достоинством стоял, сложив руки, и пристально смотрел, чем кончится этот
плач, приговаривая:
- Allons, aliens!48
Для довершения удара девушка сквозь слезы и хныканье говорила:
где-нибудь в центральной тюрьме или колониях, "контюмасы"45 и проч.
Всего меньше встречаются в этих теплых чистилищах тени людей, всплывших
середь революционных бурь и неудавшихся народных движений. Мрачные и
озлобленные горцы якобинских вершин предпочитают суровую бизу, угрюмые
лакедемоняне - они скрываются за лондоясаими туманами...
II. С этого
1. Живые цветы. - Последняя могиканка.
- Поедемте на bal de l¶Opera - теперь самая пора - половина второго, -
сказал я, вставая из-за стола в небольшом кабинете Cafe Anglais, одному
(419) русскому художнику, всегда кашлявшему и никогда вполне не
протрезвлявшемуся. Мне хотелось на воздух" на шум, и к тому же я побаивался
длинного tete a tete с моим невским Клод Лорреном.
- Поедемте, - сказал он и налил себе еще рюмку коньяку.
Это было в начале 1849 года, в минуту ложного выздоровленья между двух
болезней, когда еще хотелось или казалось, что хотелось, иногда дурачества и
веселья.
...Побродивши по оперной зале, мы остановились перед особенно красивой
кадрилью напудренных дебардеров с намазанными мелом Пьерро. Все четыре
девушки, очень молодые, лет восемнадцати - девятнадцати, были милы и
грациозны, плясали и тешились от всей души, незаметно переходя от кадриля в
канкан. Не успели мы довольно налюбоваться, как вдруг кадриль расстроился
"по обстоятельствам, не зависевшим от танцевавших", как выражались у нас
журналисты в счастливые времена цензуры. Одна из танцовщиц, и, увы, самая
красивая, так ловко или так неловко опустила плечо, что рубашка спустилась,
открывая половину груди и часть спины - немного больше того, как делают
англичанки, особенно пожилые, которым нечем взять, кроме плечей, на самых
чопорных раутах и в самых видных ложах Ковенгардена (вследствие чего во
втором ярусе решительно нет возможности с достодолжным целомудрием слушать
"Casta diva" или "Sub sal ice"46).
Едва я успел сказать простуженному художнику:
"Давайте-ка сюда Бонарроти, Тициана, берите вашу кисть, а то она
поправится" - как огромная черная рука не Бонарроти и не Тициана, a gardien
de Paris47 схватила ее за ворот, рванула вон из кадриля и потащила за собой.
Девушка упиралась, не шла, как делают дети, когда их собираются мыть в
холодной воде, но человеческая справедливость и порядок взяли верх и были
удовлетворены. Другие танцовщицы и их Пьерро переглянулись, нашли свежего
дебардера и снова начали поднимать ноги выше головы и отпряды(420)вать друг
от друга, для того чтоб еще яростнее наступать, не обратив почти никакого
внимания на похищение Прозерпины.
- Пойдемте посмотреть, что полицейский сделает с ней, - сказал я моему
товарищу. - Я заметил дверь, в которую он ее повел.
Мы спустились по боковой лестнице вниз. Кто видел и помнит бронзовую
собаку, внимательно и с некоторым волнением смотрящую на черепаху, тот легко
представит себе сцену, которую мы нашли. Несчастная девушка в своем легком
костюме сидела на каменной ступеньке и на сквозном ветру, заливаясь слезами;
перед ней - сухопарый, высокий муниципал, с хищным и серьезно глупым видом,
с запятой из волос на подбородке, с полуседыми усами и во всей форме. Он с
достоинством стоял, сложив руки, и пристально смотрел, чем кончится этот
плач, приговаривая:
- Allons, aliens!48
Для довершения удара девушка сквозь слезы и хныканье говорила: