гого бога, все равно... Старушка "по дружбе" пошла меня провожать через
сад к воротам.
- Вот наш сосед, тоже долго жил в Петербурге... - она указала мне
большой, кокетливо убранный дом, на этот раз с английской надписью: "Large
and small appartement (furnished or unfurnished)"36. - Вы, верно, помните
Флориани? Coiffeur de la cour37 был возле Мильонной - он имел одну
неприятную историю... был преследован, чуть не попал в Сибирь... знаете, за
излишнее снисхождение, тогда были такие строгости.
"Ну, - думаю, - она непременно произведет Флориани в мои "товарищи
несчастья".
- Да, да, теперь я смушо вспоминаю эту историю, в ней были замешаны
синодский обер-прокурор и другие богословы и гвардейцы.
- Вот он сам.
...Высохший, беззубый старичишка, в маленькой соломенной шляпе, морской
или детской, с голубой лентой около тульи, в коротеньком светло-гороховом
полупальто и в полосатых штанишках... вышел за ворота. Он поднял скупо
сухие, безжизненные глаза и, пожевывая тонкими губами, кивнул головой
старушке "по дружбе".
- Хотите, я его позову?
- Нет, покорно благодарю... я не по этой части - видите, бороду не
брею... Прощайте. Да скажите, пожалуйста, ошибся я или нет: у monsieur
Floriani красная ленточка?
- Да, да, - он очень много жертвовал!
- Прекрасное сердце.
В классические времена писатели любили сводить на том свете давно и
недавно умерших затем, чтоб они покалякали о том и о сем. В наш реальный век
все на земле и даже часть того света на этом свете. Елисейские поля
растянулись в Елисейские берега, Елисейские взморья и рассыпались там-сям по
серным и теплым водам, у подножия гор на рамках озер, они продаются (416)
акрами, обработываются под виноград.. Часть умершего в треволненной жизни
отправляет здесь первый курс переселения душ и гимназический класс
Чистилища.
Всякий человек, проживший лет пятьдесят, схоронил целый мир, даже два -
с его исчезновением он свыкся и привык к новым декорациям другого акта,
вдруг имена и лица давно умершего времени являются чаще и чаще на его
дороге, вызывая ряды теней и картин, где-то хранившихся на всякий случай, в
бесконечных катакомбах памяти, заставляя то улыбнуться, то вздохнуть, иной
раз чуть не расплакаться...
Желающим, как Фауст, повидаться "с матерями" и даже "с отцами", не
нужно никаких Мефистофелей, достаточно взять билет на железной дороге и
ехать к югу. С Канна и Грасса начиная, бродят греющиеся тени давно утекшего
времени; прижатые к морю, они, покойно сгорбившись, ждут Харона и свой
черед.
На пороге этой Citta, не то чтобы очень dolente38, стоит привратником
высокая, сгорбленная и величавая фигура лорда Брума. После долгой, честной и
исполненной бесплодного труда жизни он всем существом и одной седой бровью
ниже другой - выражает часть дантовской надписи: Voi ch'entrate39, с мыслью
домашними средствами поправить застарелое, историческое зло, lasciate ogni
speranza40. Старик Брум, лучший из ветхих деньми, - защитник несчастной
королевы Каролины, друг Роберта Оуэна, современник Каннинга и Байрона,
последний, ненаписанный том Маколея, поставил свою виллу между Грассом и
Каином, и очень хорошо сделал. Кого было бы, как не его, поставить
примиряющей вывеской в преддверии временного Чистилища, чтоб не отстращать
живых?
Затем мы en plein41 в мире умолкш
сад к воротам.
- Вот наш сосед, тоже долго жил в Петербурге... - она указала мне
большой, кокетливо убранный дом, на этот раз с английской надписью: "Large
and small appartement (furnished or unfurnished)"36. - Вы, верно, помните
Флориани? Coiffeur de la cour37 был возле Мильонной - он имел одну
неприятную историю... был преследован, чуть не попал в Сибирь... знаете, за
излишнее снисхождение, тогда были такие строгости.
"Ну, - думаю, - она непременно произведет Флориани в мои "товарищи
несчастья".
- Да, да, теперь я смушо вспоминаю эту историю, в ней были замешаны
синодский обер-прокурор и другие богословы и гвардейцы.
- Вот он сам.
...Высохший, беззубый старичишка, в маленькой соломенной шляпе, морской
или детской, с голубой лентой около тульи, в коротеньком светло-гороховом
полупальто и в полосатых штанишках... вышел за ворота. Он поднял скупо
сухие, безжизненные глаза и, пожевывая тонкими губами, кивнул головой
старушке "по дружбе".
- Хотите, я его позову?
- Нет, покорно благодарю... я не по этой части - видите, бороду не
брею... Прощайте. Да скажите, пожалуйста, ошибся я или нет: у monsieur
Floriani красная ленточка?
- Да, да, - он очень много жертвовал!
- Прекрасное сердце.
В классические времена писатели любили сводить на том свете давно и
недавно умерших затем, чтоб они покалякали о том и о сем. В наш реальный век
все на земле и даже часть того света на этом свете. Елисейские поля
растянулись в Елисейские берега, Елисейские взморья и рассыпались там-сям по
серным и теплым водам, у подножия гор на рамках озер, они продаются (416)
акрами, обработываются под виноград.. Часть умершего в треволненной жизни
отправляет здесь первый курс переселения душ и гимназический класс
Чистилища.
Всякий человек, проживший лет пятьдесят, схоронил целый мир, даже два -
с его исчезновением он свыкся и привык к новым декорациям другого акта,
вдруг имена и лица давно умершего времени являются чаще и чаще на его
дороге, вызывая ряды теней и картин, где-то хранившихся на всякий случай, в
бесконечных катакомбах памяти, заставляя то улыбнуться, то вздохнуть, иной
раз чуть не расплакаться...
Желающим, как Фауст, повидаться "с матерями" и даже "с отцами", не
нужно никаких Мефистофелей, достаточно взять билет на железной дороге и
ехать к югу. С Канна и Грасса начиная, бродят греющиеся тени давно утекшего
времени; прижатые к морю, они, покойно сгорбившись, ждут Харона и свой
черед.
На пороге этой Citta, не то чтобы очень dolente38, стоит привратником
высокая, сгорбленная и величавая фигура лорда Брума. После долгой, честной и
исполненной бесплодного труда жизни он всем существом и одной седой бровью
ниже другой - выражает часть дантовской надписи: Voi ch'entrate39, с мыслью
домашними средствами поправить застарелое, историческое зло, lasciate ogni
speranza40. Старик Брум, лучший из ветхих деньми, - защитник несчастной
королевы Каролины, друг Роберта Оуэна, современник Каннинга и Байрона,
последний, ненаписанный том Маколея, поставил свою виллу между Грассом и
Каином, и очень хорошо сделал. Кого было бы, как не его, поставить
примиряющей вывеской в преддверии временного Чистилища, чтоб не отстращать
живых?
Затем мы en plein41 в мире умолкш