вам не велели, что ли, кланяться?" - и ушел. Огарев
нагнал его и, сказав: "Нет, я по собственному желанию не кланяюсь с вами", -
пошел своей дорогой. Само собою разумеется, это тотчас вызвало следующую
ноту:
"Приступая к изданию Кнута, я не ищу быть в ладу с моими врагами, но я
не хочу, чтобы они думали обо мне всякий вздор.
В двух словах я вам скажу, что было у меня с Герценом. Я был у него на
квартире и просил не ссориться. "Не могу, - говорит, - не симпатизирую с
вами, давайте полемику вести". Я ее не вел, но когда он отослал мне письмо
нераспечатанное, тогда я его назвал немцем. Это - Брискорн, называвший
Долгорукого немцем на смех солдатам. Но Герцену угодно было от(392)вечать и
рассказать свою историю, а потом разгневаться не на себя. а на меня. Но и в
истории в этой ничего не было обидного. Допустим, что мое поведение с ним
было дурно, а ваше со мною хорошо, хотя вы и не близнецы, все еще не за что
становиться на дыбы, не лезя в драку.
Головин. Яне. 12J57".
Мы решились безусловно молчать. Нет досаднее наказания крикунам и
hвbleuraм 127, как молчание, как немое, холодное пренебрежение. Головин еще
раза два сделал опыт написать к Огареву колкие и остроумные записки, вроде
приложенной второй миссивы 128, уже совершенно лишенной смысла и смахивающей
на действительное сумасшествие.
"Берлин, 20 августа.
Я видел
бога цензуры русской
и не смолчал ему.
С Будбергом мы грызлись два часа; он рыдал, как теленок.
Vous voulez la guerre, vous laurez 129.
Мы были врагами с Герценом два-три года. Что из этого произошло? Пользы
никому! Хочет он стреляться! У меня Стрела готова! Но для пользы общей
гораздо лучше подать руку!
Victoria Hфtel.
Вы издаете ваши полные сочинения. Пахнет ли в них мертвыми, как в
Дании?" Ни слова ответа.
А впрочем, с ума сойти было от чего. Мало-помалу все материальные и
моральные средства иссякли, литературные аферы, поддерживавшие его, кредиту
- нигде; он предпринимал всякого рода полусветлые (393) и полутемные дела, -
все падало на его голову или валилось из рук. На средства он не был
разборчив.
Одним добрым утром, вероятно не зная, где бы на чужой счет хорошенько
пообедать, - а хорошо обедать он очень любил, - Головин написал Палмерстону
письмо и предложил себя... это было в конце Крымской войны, - тайным агентом
английскому правительству, обещая быть очень полезным по прежним связям
своим в Петербурге и по отличному знанию России. Палмерстону стало гадко, и
он велел отвечать секретарю, что вискоунт благодарит г. Головина за
предложение, но в настоящую минуту его услугами не нуждается. Это письмо в
пакете с печатью Палмерстона Головин долго носил в кармане и сам показывал
его-
После смерти Николая он поместил в каком-то журнале ругательную статью
против новой императрицы, подписав ее псевдонимом - и через день поместил в
том же журнале возражение за своей подписью. Наш приятель Кауфман, редактор
"Литографированной корреспонденции", обличил эту проделку, и об ней
прокричали десятки журналов. Затем он предложил русскому посольству в
Лондоне издавать правительственную газету. Но и Бруннов, как Палмеретон, еще
не чувствовал настоятельной потребности в его услугах.
Тогда он просто попросил амнистию и тотчас получил ее с условием
поступить на службу. Он испугался, стал торговаться о месте служения,
нагнал его и, сказав: "Нет, я по собственному желанию не кланяюсь с вами", -
пошел своей дорогой. Само собою разумеется, это тотчас вызвало следующую
ноту:
"Приступая к изданию Кнута, я не ищу быть в ладу с моими врагами, но я
не хочу, чтобы они думали обо мне всякий вздор.
В двух словах я вам скажу, что было у меня с Герценом. Я был у него на
квартире и просил не ссориться. "Не могу, - говорит, - не симпатизирую с
вами, давайте полемику вести". Я ее не вел, но когда он отослал мне письмо
нераспечатанное, тогда я его назвал немцем. Это - Брискорн, называвший
Долгорукого немцем на смех солдатам. Но Герцену угодно было от(392)вечать и
рассказать свою историю, а потом разгневаться не на себя. а на меня. Но и в
истории в этой ничего не было обидного. Допустим, что мое поведение с ним
было дурно, а ваше со мною хорошо, хотя вы и не близнецы, все еще не за что
становиться на дыбы, не лезя в драку.
Головин. Яне. 12J57".
Мы решились безусловно молчать. Нет досаднее наказания крикунам и
hвbleuraм 127, как молчание, как немое, холодное пренебрежение. Головин еще
раза два сделал опыт написать к Огареву колкие и остроумные записки, вроде
приложенной второй миссивы 128, уже совершенно лишенной смысла и смахивающей
на действительное сумасшествие.
"Берлин, 20 августа.
Я видел
бога цензуры русской
и не смолчал ему.
С Будбергом мы грызлись два часа; он рыдал, как теленок.
Vous voulez la guerre, vous laurez 129.
Мы были врагами с Герценом два-три года. Что из этого произошло? Пользы
никому! Хочет он стреляться! У меня Стрела готова! Но для пользы общей
гораздо лучше подать руку!
Victoria Hфtel.
Вы издаете ваши полные сочинения. Пахнет ли в них мертвыми, как в
Дании?" Ни слова ответа.
А впрочем, с ума сойти было от чего. Мало-помалу все материальные и
моральные средства иссякли, литературные аферы, поддерживавшие его, кредиту
- нигде; он предпринимал всякого рода полусветлые (393) и полутемные дела, -
все падало на его голову или валилось из рук. На средства он не был
разборчив.
Одним добрым утром, вероятно не зная, где бы на чужой счет хорошенько
пообедать, - а хорошо обедать он очень любил, - Головин написал Палмерстону
письмо и предложил себя... это было в конце Крымской войны, - тайным агентом
английскому правительству, обещая быть очень полезным по прежним связям
своим в Петербурге и по отличному знанию России. Палмерстону стало гадко, и
он велел отвечать секретарю, что вискоунт благодарит г. Головина за
предложение, но в настоящую минуту его услугами не нуждается. Это письмо в
пакете с печатью Палмерстона Головин долго носил в кармане и сам показывал
его-
После смерти Николая он поместил в каком-то журнале ругательную статью
против новой императрицы, подписав ее псевдонимом - и через день поместил в
том же журнале возражение за своей подписью. Наш приятель Кауфман, редактор
"Литографированной корреспонденции", обличил эту проделку, и об ней
прокричали десятки журналов. Затем он предложил русскому посольству в
Лондоне издавать правительственную газету. Но и Бруннов, как Палмеретон, еще
не чувствовал настоятельной потребности в его услугах.
Тогда он просто попросил амнистию и тотчас получил ее с условием
поступить на службу. Он испугался, стал торговаться о месте служения,