шись,
обругал меня, а я промолчал.
- Что же Головин здесь делает? - спросил я того же Голынского, о
котором упомянул.
- Плохо ему; он сделался брокантером, менялой, покупает скверные
картины, надувает ими дураков, а большей частью сам бывает надут... Стареет,
брюзжит, пишет иногда статьи, которые никто не печатает, не может вам
простить ваши успехи... и ругает вас на чем свет стоит.
...Сношений между нами не было с тех пор. Но через годы, когда всего
менее ждешь, - получается письмо... то с предложением примириться, по
просьбе каких-то поляков, то с какой-нибудь бранью. С нашей - ни слова
ответа.
Я вздумал, как ни скучно, записать наши похождения и для этого
развернул уцелевшие письма его. В то время как я взялся за перо и написал
первые строки, мне подали письмо руки Головина. Вот оно, как достойный
эпилог:
Александр Иванович!
Напоминаю .я Вам о себе редко, но разнесся слух, что вы "умываете себе
руки" и сходите с колокольни.
По-моему, не берись за гуж, а взявшись за гуж, не говори, что дюж.
Ваши средства вам позволяют издавать "Колокол" и при потере. Если
можно, поместите письмо, при сем приложенное.
Головин. (396)
Г-ну Каткову, редактору "Московских ведомостей" Милостивый государь!
Извините меня, если я не знаю вас ни по имени, ни по отчеству, знаю вас
только за вашу слепую ненависть к полякам, в которых вы не признаете ни
людей, ни славян, знаю также за ваше незнание европейских вопросов.
Мне говорят, что в вашем журнале была фраза:
"Дерптское перо сожалеет об России и утопает в ничтожестве" или нечто
подобное. Я жалею Россию, жалею опричничество и неурядицу ее, жалею
дворянство, которое принуждено делать фальшивые ассигнации и фальшивые
билеты лотерейные, так что в настоящую минуту представлено три билета,
выигравших сто тысяч рублей, и никто не может отличить, который настоящий,
жалею упивающихся крестьян, ворующих чиновников и священников, врущих вздор;
но я знаю, что на Руси не красно жить.
Угодно было его величеству не велеть мне прописать в паспорт глупый
чин, добытый мною в университете, и я записал в его формулярный список титул
благонамеренного, который ему и остается, так что написанное пером не
вырубается и топором.
Украли у меня отечество за политическую экономию; я вспомнил, что я
человек прежде нежели русский и служу человечеству - поприще гораздо
большее, нежели служба государственная, которую мне возлагали в обязанность.
В моих глазах я не упал, а поднялся. Слышал я, что если б приехал, то
заперли бы меня в дом умалишенных; но надо было бы выпустить много крови,
чтоб ослабел мой мозг, - операция, известная под 53 градусом северной широты
против людей, которым есть с чего сходить.
Имею честь быть ваш покорный слуга.
Ив. Головин. Париж, февр. 1166. (397)
1 Скажите просто: русский полковник желает видеть. - Господин никогда
не принимает по утрам и.. - Завтра я уезжаю. - Ваше имя, сударь? - Да вы
скажите, русский полковник (франц.).
2 В чем дело? - Это вы? - Да, это я (франц.).
3 Где мой экипаж? (от франц. On est mon cabriolet?)
4 Я, разумеется, не говорю о двух-трех эмигрантах. (Прим. А. И.
Герцена.)
5 "Колокол", 1863 год. (Прим. А. И. Герцена.)
6 Милый В - ский попадал в удивительные просаки с английским языком.
"Отсюда, - говорил он моему сыну, - су
обругал меня, а я промолчал.
- Что же Головин здесь делает? - спросил я того же Голынского, о
котором упомянул.
- Плохо ему; он сделался брокантером, менялой, покупает скверные
картины, надувает ими дураков, а большей частью сам бывает надут... Стареет,
брюзжит, пишет иногда статьи, которые никто не печатает, не может вам
простить ваши успехи... и ругает вас на чем свет стоит.
...Сношений между нами не было с тех пор. Но через годы, когда всего
менее ждешь, - получается письмо... то с предложением примириться, по
просьбе каких-то поляков, то с какой-нибудь бранью. С нашей - ни слова
ответа.
Я вздумал, как ни скучно, записать наши похождения и для этого
развернул уцелевшие письма его. В то время как я взялся за перо и написал
первые строки, мне подали письмо руки Головина. Вот оно, как достойный
эпилог:
Александр Иванович!
Напоминаю .я Вам о себе редко, но разнесся слух, что вы "умываете себе
руки" и сходите с колокольни.
По-моему, не берись за гуж, а взявшись за гуж, не говори, что дюж.
Ваши средства вам позволяют издавать "Колокол" и при потере. Если
можно, поместите письмо, при сем приложенное.
Головин. (396)
Г-ну Каткову, редактору "Московских ведомостей" Милостивый государь!
Извините меня, если я не знаю вас ни по имени, ни по отчеству, знаю вас
только за вашу слепую ненависть к полякам, в которых вы не признаете ни
людей, ни славян, знаю также за ваше незнание европейских вопросов.
Мне говорят, что в вашем журнале была фраза:
"Дерптское перо сожалеет об России и утопает в ничтожестве" или нечто
подобное. Я жалею Россию, жалею опричничество и неурядицу ее, жалею
дворянство, которое принуждено делать фальшивые ассигнации и фальшивые
билеты лотерейные, так что в настоящую минуту представлено три билета,
выигравших сто тысяч рублей, и никто не может отличить, который настоящий,
жалею упивающихся крестьян, ворующих чиновников и священников, врущих вздор;
но я знаю, что на Руси не красно жить.
Угодно было его величеству не велеть мне прописать в паспорт глупый
чин, добытый мною в университете, и я записал в его формулярный список титул
благонамеренного, который ему и остается, так что написанное пером не
вырубается и топором.
Украли у меня отечество за политическую экономию; я вспомнил, что я
человек прежде нежели русский и служу человечеству - поприще гораздо
большее, нежели служба государственная, которую мне возлагали в обязанность.
В моих глазах я не упал, а поднялся. Слышал я, что если б приехал, то
заперли бы меня в дом умалишенных; но надо было бы выпустить много крови,
чтоб ослабел мой мозг, - операция, известная под 53 градусом северной широты
против людей, которым есть с чего сходить.
Имею честь быть ваш покорный слуга.
Ив. Головин. Париж, февр. 1166. (397)
1 Скажите просто: русский полковник желает видеть. - Господин никогда
не принимает по утрам и.. - Завтра я уезжаю. - Ваше имя, сударь? - Да вы
скажите, русский полковник (франц.).
2 В чем дело? - Это вы? - Да, это я (франц.).
3 Где мой экипаж? (от франц. On est mon cabriolet?)
4 Я, разумеется, не говорю о двух-трех эмигрантах. (Прим. А. И.
Герцена.)
5 "Колокол", 1863 год. (Прим. А. И. Герцена.)
6 Милый В - ский попадал в удивительные просаки с английским языком.
"Отсюда, - говорил он моему сыну, - су