ечал, что идти к нему не могу, потому что не я имею к нему дело, а
он ко мне, потому что он начал разрыв, а не я, наконец потому, что он довел
о том до посторонних. Но что я готов его принять у себя, когда ему угодно.
Он явился на другое утро - смирный и шелковый. Я уверял его еще и еще,
что никакого враждебного шага с моей стороны сделано не будет - но что наши
мнения, (386) нравы до такой степени не сходны - что видаться нам незачем.
- Да как же вы это только теперь заметили?.. Я промолчал.
Мы расстались холодно - но учтиво. Казалось бы, чего же еще? Нет, на
другой же день Головин наградил меня следующим письмом 119:
(Ad usum proprium 120).
После сегодняшнего разговора не могу я вам отказать в сатисфакции иметь
общинку, имейте! Полемики же вести я никакой не намерен, следовательно,
избегайте все, что может дать повод к ней.
Когда ваши новые друзья перед вами согрешат, вы найдете во мне вам
всегда преданного.
Мой совет написать в "M. Adv.", что вы процесса не заводите с ними
потому только, что презираете невежество, которое не знает отличить патриота
и друга свободы от агента, хвалит Бруннова и клевещет на Бакунина.
Я к вам ходить не буду, покуда буду занят делами более важными, нежели
снисковать симпатии.
Когда же меня захотите посетить, всегда обрадуете тем более, что, имея
кое-что общее, имеется также кое-что и переговорить.
И. Г.
26 апреля 54 г.
К лету я уехал в Ричмонд и некоторое время ничего не слыхал о Головине.
Вдруг от него письмо. Он - не называя никого - говорил, что до него дошло,
что я "смеялся над ним" у себя дома... и требовал (как у любовницы), чтоб я
возвратил ему портрет его, подаренный в Ницце. Как я ни хлопотал, как ни
рылся в бумагах, портрета найти не мог. (387)
Досадно было... но пришлось передать ему, что портрет пропал. Я просил
нашего общего знакомого, Савича, сказать ему," как я искал, и повторить, что
я ни малейшего зла ему не желаю и прошу его оставить меня в покое.
В ответ на это - следующее письмо:
"Почтенный Александр Иванович,
Вы говорили Савичу, что если я вам напишу письмо, то вы мне возвратите
10 Liv. Мое распоряжение было дать вам 20 Liv. из последних денег, да и вы
сами писали, что вы из 100 возьмете только 20. Я надеялся вывернуться скоро,
вышло иначе. Но через неделю, много две, я бы мог вам возвратить эти 10 Liv.
Вы говорите, что вы мне не враг, и я прошу об этом не как об одолжении от
приятеля, а как об справедливости. Если вам это кажется иначе, то откажите,
не барабаня об этом вашим поклонникам.
И. Г. Август 16".
На это письмо я ничего не отвечал. Не нужно и говорить, что я Савичу
никаких денежных поручений не давал. Он нарочно спутал два дела, чтоб
придать вид какой-то сделки простой просьбе. О самом Савиче - одном из
забавнейших полевых цветков нашей родины, занесенных на чужбину, мы
поговорим еще когда-нибудь.
Вслед за тем второе письмо. Он догадался, что отсутствие ответа -
отказ, и, разумеется, вымерил всю неосторожность своего поступка.
Испугавшись, он решился взять дело приступом - он мне писал, что я "немец
или жид", отослал назад мое письмо С., надписав на нем: "Вы трусите".
Затем два письма с поддельной надписью и с бранью внутри вроде D.
Жалею, что часть их утратилась, - впрочем, тон один во всех.
Он ждал, что вслед за его письмом, в котором он говорит о трусости, я
пришлю
он ко мне, потому что он начал разрыв, а не я, наконец потому, что он довел
о том до посторонних. Но что я готов его принять у себя, когда ему угодно.
Он явился на другое утро - смирный и шелковый. Я уверял его еще и еще,
что никакого враждебного шага с моей стороны сделано не будет - но что наши
мнения, (386) нравы до такой степени не сходны - что видаться нам незачем.
- Да как же вы это только теперь заметили?.. Я промолчал.
Мы расстались холодно - но учтиво. Казалось бы, чего же еще? Нет, на
другой же день Головин наградил меня следующим письмом 119:
(Ad usum proprium 120).
После сегодняшнего разговора не могу я вам отказать в сатисфакции иметь
общинку, имейте! Полемики же вести я никакой не намерен, следовательно,
избегайте все, что может дать повод к ней.
Когда ваши новые друзья перед вами согрешат, вы найдете во мне вам
всегда преданного.
Мой совет написать в "M. Adv.", что вы процесса не заводите с ними
потому только, что презираете невежество, которое не знает отличить патриота
и друга свободы от агента, хвалит Бруннова и клевещет на Бакунина.
Я к вам ходить не буду, покуда буду занят делами более важными, нежели
снисковать симпатии.
Когда же меня захотите посетить, всегда обрадуете тем более, что, имея
кое-что общее, имеется также кое-что и переговорить.
И. Г.
26 апреля 54 г.
К лету я уехал в Ричмонд и некоторое время ничего не слыхал о Головине.
Вдруг от него письмо. Он - не называя никого - говорил, что до него дошло,
что я "смеялся над ним" у себя дома... и требовал (как у любовницы), чтоб я
возвратил ему портрет его, подаренный в Ницце. Как я ни хлопотал, как ни
рылся в бумагах, портрета найти не мог. (387)
Досадно было... но пришлось передать ему, что портрет пропал. Я просил
нашего общего знакомого, Савича, сказать ему," как я искал, и повторить, что
я ни малейшего зла ему не желаю и прошу его оставить меня в покое.
В ответ на это - следующее письмо:
"Почтенный Александр Иванович,
Вы говорили Савичу, что если я вам напишу письмо, то вы мне возвратите
10 Liv. Мое распоряжение было дать вам 20 Liv. из последних денег, да и вы
сами писали, что вы из 100 возьмете только 20. Я надеялся вывернуться скоро,
вышло иначе. Но через неделю, много две, я бы мог вам возвратить эти 10 Liv.
Вы говорите, что вы мне не враг, и я прошу об этом не как об одолжении от
приятеля, а как об справедливости. Если вам это кажется иначе, то откажите,
не барабаня об этом вашим поклонникам.
И. Г. Август 16".
На это письмо я ничего не отвечал. Не нужно и говорить, что я Савичу
никаких денежных поручений не давал. Он нарочно спутал два дела, чтоб
придать вид какой-то сделки простой просьбе. О самом Савиче - одном из
забавнейших полевых цветков нашей родины, занесенных на чужбину, мы
поговорим еще когда-нибудь.
Вслед за тем второе письмо. Он догадался, что отсутствие ответа -
отказ, и, разумеется, вымерил всю неосторожность своего поступка.
Испугавшись, он решился взять дело приступом - он мне писал, что я "немец
или жид", отослал назад мое письмо С., надписав на нем: "Вы трусите".
Затем два письма с поддельной надписью и с бранью внутри вроде D.
Жалею, что часть их утратилась, - впрочем, тон один во всех.
Он ждал, что вслед за его письмом, в котором он говорит о трусости, я
пришлю