к мне ехать сюда.
- Я за него не отвечаю, - сказал я, развертывая записку.
- Без сомнения, но я хочу, чтоб вы знали, кто он такой.
Записка была груба, глупа. Он и тут фанфаронством хотел покрыть fiasco
109. Он писал Ледрю-Роллену, что если у него нет французской учтивости, то
пусть он покажет, что не лишен французской храбрости.
- Я его всегда знал за беспокойного и дерзкого человека, но этого я не
ожидал, - сказал я, отдавая записку. - Что же вы намерены делать?
- Дать ему такой урок, которого он долго не забудет. Я здесь всенародно
на митинге сорву маску с этого aventurier 110, я расскажу о нашем разговоре,
сошлюсь на вас, как на свидетеля, и притом русского, и прочту его записку -
а потом увидим... я не привык глотать такие конфеты.
"Дело скверное, - подумал я, - Головин со своей весьма подозрительной
репутацией окончательно погибнет. Ему один путь спасенья будет - дуэль. Этой
дуэли нельзя допустить, потому что Ледрю-Роллен совершенно прав и ничего
обидного не сделал. В его положении нельзя же было драться со всяким
встречным. И что за безобразие - на польском митинге одного русского
эмигранта затопчут в грязь, а другой поможет". (381)
- Да нельзя ли отложить?
- Чтоб потерять такой случай?
Я еще постарался остановить дело, ввернувши предложение суда, jury
dhonneur 111 - все удавалось плохо.
...Затем мы вышли на эстраду и были встречены френетическим 112
рукоплесканием. Рукоплескания и шум толпы, как известно, пьянят, - я забыл о
Головине и думал о своей речи. Об речи я говорил в другом месте. Самое
появление мое на трибуне было встречено с величайшим сочувствием поляками,
французами и итальянцами. Когда я кончил, Ворцель, председатель митинга,
подошел ко мне и, обнимая меня, повторял, глубоко тронутый: "Благодарю,
благодарю!" Рукоплескания, шум удесятерились, и я под их громом отправился
на свое место... Тут мне пришел в голову Головин, и я испугался близости той
минуты, когда трибун 1848 сомнет в своих руках этого шута. Я вынул карандаш
и написал на клочке бумаги:
"Бога ради устройте, чтоб гнусное дело Головина не испортило вашего
митинга". Эстрада была амфитеатром, я записочку отдал сидевшему передо мной
Пианчани, чтоб он ее передал Ворцелю. Ворцель прочитал, черкнул что-то
карандашом и отдал в другую сторону, то есть отправил к Ледрю-Роллену,
который сидел выше. Ледрю-Роллен достал меня рукой за плечо и, весело кивая,
сказал:
- За вашу речь и для вас я оставляю дело до завтра, - и я, довольный,
как нельзя больше, отправился ужинать с Руге и Копингамом в American Store.
Не успел я на другой день встать, как комната моя наполнилась поляками,
они пришли меня благодарить, но, вероятно, благодарность они принесли бы и
попозже. Главное, что им не терпелось покончить спор - головинское дело.
Бешенство на него распахнулось во всей силе. Они составили акт, в котором
Головин был обруган, адрес Ледрю-Роллену, которому объявили, что решительно
не допустят его до дуэли. Десять человек готовы были драться с ним.
Требовали, чтоб я подписал и акт, и адрес.
Я видел, что из одной истории выйдут пять, и, пользуясь вчерашним
успехом, то есть авторитетом, который он мне дал, сказал им: (382)
- В чем цель? - кончить ли это дело так, чтоб Ледрю-Роллен был
удовлетворен и несчастный инцидент, чуть не испортивший ваш митинг, был
стерт? Или наказа
- Я за него не отвечаю, - сказал я, развертывая записку.
- Без сомнения, но я хочу, чтоб вы знали, кто он такой.
Записка была груба, глупа. Он и тут фанфаронством хотел покрыть fiasco
109. Он писал Ледрю-Роллену, что если у него нет французской учтивости, то
пусть он покажет, что не лишен французской храбрости.
- Я его всегда знал за беспокойного и дерзкого человека, но этого я не
ожидал, - сказал я, отдавая записку. - Что же вы намерены делать?
- Дать ему такой урок, которого он долго не забудет. Я здесь всенародно
на митинге сорву маску с этого aventurier 110, я расскажу о нашем разговоре,
сошлюсь на вас, как на свидетеля, и притом русского, и прочту его записку -
а потом увидим... я не привык глотать такие конфеты.
"Дело скверное, - подумал я, - Головин со своей весьма подозрительной
репутацией окончательно погибнет. Ему один путь спасенья будет - дуэль. Этой
дуэли нельзя допустить, потому что Ледрю-Роллен совершенно прав и ничего
обидного не сделал. В его положении нельзя же было драться со всяким
встречным. И что за безобразие - на польском митинге одного русского
эмигранта затопчут в грязь, а другой поможет". (381)
- Да нельзя ли отложить?
- Чтоб потерять такой случай?
Я еще постарался остановить дело, ввернувши предложение суда, jury
dhonneur 111 - все удавалось плохо.
...Затем мы вышли на эстраду и были встречены френетическим 112
рукоплесканием. Рукоплескания и шум толпы, как известно, пьянят, - я забыл о
Головине и думал о своей речи. Об речи я говорил в другом месте. Самое
появление мое на трибуне было встречено с величайшим сочувствием поляками,
французами и итальянцами. Когда я кончил, Ворцель, председатель митинга,
подошел ко мне и, обнимая меня, повторял, глубоко тронутый: "Благодарю,
благодарю!" Рукоплескания, шум удесятерились, и я под их громом отправился
на свое место... Тут мне пришел в голову Головин, и я испугался близости той
минуты, когда трибун 1848 сомнет в своих руках этого шута. Я вынул карандаш
и написал на клочке бумаги:
"Бога ради устройте, чтоб гнусное дело Головина не испортило вашего
митинга". Эстрада была амфитеатром, я записочку отдал сидевшему передо мной
Пианчани, чтоб он ее передал Ворцелю. Ворцель прочитал, черкнул что-то
карандашом и отдал в другую сторону, то есть отправил к Ледрю-Роллену,
который сидел выше. Ледрю-Роллен достал меня рукой за плечо и, весело кивая,
сказал:
- За вашу речь и для вас я оставляю дело до завтра, - и я, довольный,
как нельзя больше, отправился ужинать с Руге и Копингамом в American Store.
Не успел я на другой день встать, как комната моя наполнилась поляками,
они пришли меня благодарить, но, вероятно, благодарность они принесли бы и
попозже. Главное, что им не терпелось покончить спор - головинское дело.
Бешенство на него распахнулось во всей силе. Они составили акт, в котором
Головин был обруган, адрес Ледрю-Роллену, которому объявили, что решительно
не допустят его до дуэли. Десять человек готовы были драться с ним.
Требовали, чтоб я подписал и акт, и адрес.
Я видел, что из одной истории выйдут пять, и, пользуясь вчерашним
успехом, то есть авторитетом, который он мне дал, сказал им: (382)
- В чем цель? - кончить ли это дело так, чтоб Ледрю-Роллен был
удовлетворен и несчастный инцидент, чуть не испортивший ваш митинг, был
стерт? Или наказа