ть Головина во что бы ни стало? В последнем случае,
господа, я не участвую, и делайте, как знаете.
- Конечно, главная цель - кончить дело.
- Хорошо. Имеете вы ко мне доверие?..
- Да, да... еще бы...
- Я поеду один к Головину... и если улажу дело так, что Ледрю-Роллен
будет доволен - то и конец.
- Хорошо - а если не уладите?
- Тогда я подпишу ваш протест и адрес.
- Ладно.
Головина я застал мрачным и сконфуженным, он явно ждал грозы и вряд был
ли доволен, что вызвал ее.
Объяснение- наше было недолго Я сказал ему, что спас его от двух
неприятностей, и предложил мои услуги отстранить третью, а именно, примирить
его с Ледрю-Ролленом. Ему хотелось окончить дело, но надменная натура его не
допускала до сознания своей вины, а еще больше - до признания ее.
- Я соглашаюсь только для вас, - пробормотал он, наконец.
Для меня или для кого другого, - дело пошло на лад. Я поехал к
Ледрю-Роллену, прождал его часа два в холодной комнате и простудился;
наконец, он приехал очень любезен и весел. Я рассказал ему всю историю от
появления повшехного 113 вооружения Посполитой Речи до ломаний нашего
матамора 114, и Ледрю-Роллен со смехом согласился предать дело забвению и
принять раскаявшегося грешника. Я отправился за ним.
Головин ждал в сильном волнении. Узнав, что все обстоит благополучно,
он покраснел и, набивши все карманы пальто какими-то бумагами, поехал со
мной.
Ледрю-Роллен принял настоящим gentlemanom и тотчас стал говорить о
посторонних делах.
- Я приехал к вам, - сказал Головин, - сказать, что мне очень жаль...
Ледрю-Роллен его перебил словами: (383)
- Nen parlons plus... 115 Вот ваша записка, бросьте ее в огонь... - и
без запятой стал продолжать начатый рассказ. Когда мы встали, чтоб ехать,
Головин выгрузил из кармана кипу брошюр и, подавая их Ледрю-Роллену,
прибавил, это его последние брошюры и что он просит его принять их в
знак его особенного уважения. Ледрю-Роллен, рассыпаясь в благодарности, с
почтением уложил кипу, до которой, вероятно, никогда не дотрогивался.
- Вот наш литературный век, - сказал я Головину, садясь в карету. -
Слыхал я, что умные люди берут с собой на дуэли штопор, но чтоб вооружались
брошюрами - это ново!
Зачем я спас этого человека от позора? Право, не знаю - и просто
раскаиваюсь. Все эти пощады, великодушия, закрашивания, спасения падают на
нашу голову по тому великому правилу, постановленному Белинским: что
"мошенники тем сильны, что они с честными людьми поступают как с
мошенниками, а честные люди с мошенниками - как с честными людьми". Бандиты
журнального и политического мира опасны и неприятны по- своему
двусмысленному и затруднительному положению. Терять им нечего, выиграть они
могут все. Спасая таких людей, вы их только снова приводите в прежний
impasse 116.
В рассказе моем нет слова преувеличенного. Подумайте же, каково было
мое удивление, когда Головин напечатал в Германии через десять лет, что
Ледрю-Роллен извинялся перед ним... зная, что и он и я, слава богу, живы и
здоровы... Разве это не гениально!
Митинг был 29 ноября 1853 года, в марте 1854 я напечатал небольшое
воззвание к русским солдатам в Польше от имени "Русской вольной общины в
Лондоне". Головина это оскорбило, и он принес мне для напечатания следующий
протест:
"Я прочел вашу "благов
господа, я не участвую, и делайте, как знаете.
- Конечно, главная цель - кончить дело.
- Хорошо. Имеете вы ко мне доверие?..
- Да, да... еще бы...
- Я поеду один к Головину... и если улажу дело так, что Ледрю-Роллен
будет доволен - то и конец.
- Хорошо - а если не уладите?
- Тогда я подпишу ваш протест и адрес.
- Ладно.
Головина я застал мрачным и сконфуженным, он явно ждал грозы и вряд был
ли доволен, что вызвал ее.
Объяснение- наше было недолго Я сказал ему, что спас его от двух
неприятностей, и предложил мои услуги отстранить третью, а именно, примирить
его с Ледрю-Ролленом. Ему хотелось окончить дело, но надменная натура его не
допускала до сознания своей вины, а еще больше - до признания ее.
- Я соглашаюсь только для вас, - пробормотал он, наконец.
Для меня или для кого другого, - дело пошло на лад. Я поехал к
Ледрю-Роллену, прождал его часа два в холодной комнате и простудился;
наконец, он приехал очень любезен и весел. Я рассказал ему всю историю от
появления повшехного 113 вооружения Посполитой Речи до ломаний нашего
матамора 114, и Ледрю-Роллен со смехом согласился предать дело забвению и
принять раскаявшегося грешника. Я отправился за ним.
Головин ждал в сильном волнении. Узнав, что все обстоит благополучно,
он покраснел и, набивши все карманы пальто какими-то бумагами, поехал со
мной.
Ледрю-Роллен принял настоящим gentlemanom и тотчас стал говорить о
посторонних делах.
- Я приехал к вам, - сказал Головин, - сказать, что мне очень жаль...
Ледрю-Роллен его перебил словами: (383)
- Nen parlons plus... 115 Вот ваша записка, бросьте ее в огонь... - и
без запятой стал продолжать начатый рассказ. Когда мы встали, чтоб ехать,
Головин выгрузил из кармана кипу брошюр и, подавая их Ледрю-Роллену,
прибавил, это его последние брошюры и что он просит его принять их в
знак его особенного уважения. Ледрю-Роллен, рассыпаясь в благодарности, с
почтением уложил кипу, до которой, вероятно, никогда не дотрогивался.
- Вот наш литературный век, - сказал я Головину, садясь в карету. -
Слыхал я, что умные люди берут с собой на дуэли штопор, но чтоб вооружались
брошюрами - это ново!
Зачем я спас этого человека от позора? Право, не знаю - и просто
раскаиваюсь. Все эти пощады, великодушия, закрашивания, спасения падают на
нашу голову по тому великому правилу, постановленному Белинским: что
"мошенники тем сильны, что они с честными людьми поступают как с
мошенниками, а честные люди с мошенниками - как с честными людьми". Бандиты
журнального и политического мира опасны и неприятны по- своему
двусмысленному и затруднительному положению. Терять им нечего, выиграть они
могут все. Спасая таких людей, вы их только снова приводите в прежний
impasse 116.
В рассказе моем нет слова преувеличенного. Подумайте же, каково было
мое удивление, когда Головин напечатал в Германии через десять лет, что
Ледрю-Роллен извинялся перед ним... зная, что и он и я, слава богу, живы и
здоровы... Разве это не гениально!
Митинг был 29 ноября 1853 года, в марте 1854 я напечатал небольшое
воззвание к русским солдатам в Польше от имени "Русской вольной общины в
Лондоне". Головина это оскорбило, и он принес мне для напечатания следующий
протест:
"Я прочел вашу "благов