есть", писанную в день благовещения.
Она надписана: "Вольная русская община в Лондоне", а между тем
встречаются слова: "Не помню, в какой губернии". (384)
Следовательно, для меня загадка, состоит ли эта община из вас и
Энгельсона, или из вас одного?
Здесь не место разбирать содержание, мне не бывшее показанное в
рукописи. Чтобы упомянуть только о тоне, я бы не подписал обещание не
оставить без совета людей, которые меня не просят об этом. Ни скромность, ни
совесть не позволяют мне сказать, что я примирил имя народа русского с
народами Запада.
Посему почитаю должным просить вас объявить при следующем и
наискорейшем случае, что я до сих пор не участвовал ни в каких воззваниях,
печатанных вашею типографией по-русски.
Надеясь, что вы не заставите меня прибегнуть к другого рода гласности.
Я пребываю вам покорный
Иван Головин.
Лондон, 25 марта 1854 г.
(Г. Герцену-Искандеру.)
Р. S. Поставляю на ваше усмотрение напечатать мое письмо в настоящем
его виде или объявить содержание оного вкратце".
Протесту я несказанно обрадовался - в нем я видел начало разрыва с этим
невыносимо тяжелым человеком и публичное заявление нашего разногласия.
Европа и сами поляки так поверхностно смотрят на Россию, особенно в
промежутки, когда она не бьет соседей или не присоединяет целые государства
в Азии, что я должен был работать десять лет, чтоб меня не смешивали .с
пресловутым Ivan Golovine.
Вслед за протестом Головин прислал письмо, длинное, бессвязное, которое
заключил словами: "Может быть, отдельно мы еще будем полезнее общему делу,
если не станем тратить наши силы на борьбу друг с другом". На это я отвечал
ему:
"30 марта, четверг.
Я считаю себя обязанным поблагодарить вас за письмо ваше, полученное
вчера и которого добрую цель - смягчить печатное объявление - я вполне
оценил. (385)
Я совершенно согласен, что отдельно мы принесем больше пользы. Насчет
борьбы, о которой вы пишете, - она не входила в мою голову. Я не возьму
никакой инициативы - не имея ничего против вас, особенно когда каждый пойдет
своей дорогой.
Вспомните, как давно и сколько раз я говорил вам келейно то, что вы
сказали теперь публично. Наши нравы, мнения, симпатии и антипатии - все
розно. Позвольте мне остаться с уважением к вам, но принять нашу
раздельность за fait accompli 117 - и вы, и я, мы будем от этого свободнее.
Письмо мое - ответ; вопросов в нем нет, я вас прошу не длить этой
переписки и полагаюсь на вашу деликатность, что окончательное расставание
наше не будет сопровождено ни жестким словом, ни враждебным действием.
Желаю вам всего лучшего".
Что Головину вовсе не хотелось разорвать сношения со мной - это было
очевидно; ему хотелось сорвать сердце за то, что мы. печатали воззвание без
него, и потом примириться - но я уж не хотел упустить из рук этого горячо
желанного случая.
Недели две-три после моего письма я получил от него пакет. Раскрываю -
бумага с траурным ободком... Смотрю - это половина погребального
приглашения, разосланного 2 мая 1852 года. В ответ на его письмо из Турина я
ему его послал - и приписал: "Письмо ваше тронуло меня, я никогда не
сомневался в добром сердце вашем..." На этом-то листе он написал, что просит
у меня свиданья, и давал новый адрес и прибавлял: "II ne sagit pas dargent"
118.
Я отв
Она надписана: "Вольная русская община в Лондоне", а между тем
встречаются слова: "Не помню, в какой губернии". (384)
Следовательно, для меня загадка, состоит ли эта община из вас и
Энгельсона, или из вас одного?
Здесь не место разбирать содержание, мне не бывшее показанное в
рукописи. Чтобы упомянуть только о тоне, я бы не подписал обещание не
оставить без совета людей, которые меня не просят об этом. Ни скромность, ни
совесть не позволяют мне сказать, что я примирил имя народа русского с
народами Запада.
Посему почитаю должным просить вас объявить при следующем и
наискорейшем случае, что я до сих пор не участвовал ни в каких воззваниях,
печатанных вашею типографией по-русски.
Надеясь, что вы не заставите меня прибегнуть к другого рода гласности.
Я пребываю вам покорный
Иван Головин.
Лондон, 25 марта 1854 г.
(Г. Герцену-Искандеру.)
Р. S. Поставляю на ваше усмотрение напечатать мое письмо в настоящем
его виде или объявить содержание оного вкратце".
Протесту я несказанно обрадовался - в нем я видел начало разрыва с этим
невыносимо тяжелым человеком и публичное заявление нашего разногласия.
Европа и сами поляки так поверхностно смотрят на Россию, особенно в
промежутки, когда она не бьет соседей или не присоединяет целые государства
в Азии, что я должен был работать десять лет, чтоб меня не смешивали .с
пресловутым Ivan Golovine.
Вслед за протестом Головин прислал письмо, длинное, бессвязное, которое
заключил словами: "Может быть, отдельно мы еще будем полезнее общему делу,
если не станем тратить наши силы на борьбу друг с другом". На это я отвечал
ему:
"30 марта, четверг.
Я считаю себя обязанным поблагодарить вас за письмо ваше, полученное
вчера и которого добрую цель - смягчить печатное объявление - я вполне
оценил. (385)
Я совершенно согласен, что отдельно мы принесем больше пользы. Насчет
борьбы, о которой вы пишете, - она не входила в мою голову. Я не возьму
никакой инициативы - не имея ничего против вас, особенно когда каждый пойдет
своей дорогой.
Вспомните, как давно и сколько раз я говорил вам келейно то, что вы
сказали теперь публично. Наши нравы, мнения, симпатии и антипатии - все
розно. Позвольте мне остаться с уважением к вам, но принять нашу
раздельность за fait accompli 117 - и вы, и я, мы будем от этого свободнее.
Письмо мое - ответ; вопросов в нем нет, я вас прошу не длить этой
переписки и полагаюсь на вашу деликатность, что окончательное расставание
наше не будет сопровождено ни жестким словом, ни враждебным действием.
Желаю вам всего лучшего".
Что Головину вовсе не хотелось разорвать сношения со мной - это было
очевидно; ему хотелось сорвать сердце за то, что мы. печатали воззвание без
него, и потом примириться - но я уж не хотел упустить из рук этого горячо
желанного случая.
Недели две-три после моего письма я получил от него пакет. Раскрываю -
бумага с траурным ободком... Смотрю - это половина погребального
приглашения, разосланного 2 мая 1852 года. В ответ на его письмо из Турина я
ему его послал - и приписал: "Письмо ваше тронуло меня, я никогда не
сомневался в добром сердце вашем..." На этом-то листе он написал, что просит
у меня свиданья, и давал новый адрес и прибавлял: "II ne sagit pas dargent"
118.
Я отв