:
- Мы приглашаем всех и будем очень рады; но чтоб митинг имел единство,
надобно нам знать а peu prиs 108, кто что хочет сказать. Мы собираемся
тогда-то, приходите к нам потолковать.
Головин, разумеется, принял предложение. А Ворцель, уходя, сказал мне,
качая головой, в передней:
- Что за нелегкое принесло его!
С тяжелым сердцем пошел я на приуготовительное собрание; я
предчувствовал, что дело не обойдется без скандала. Мы не были там пяти
минут, как мое предчувствие оправдалось. После двух-трех отрывистых
генеральских слов Головин вдруг обратился к Ледрю-Роллену; сначала напомнил,
что они где-то встречались, чего Лед-рю-Роллен все-таки не вспомнил, потом
ни к селу ни к городу стал ему доказывать, что постоянно раздражать (379)
Наполеона - ошибка, что политичнее было бы его щадить для польского дела...
Ледрю-Роллен изменился в лице, но Головин продолжал, что Наполеон один может
выручить Польшу, и прочее. "Это, - добавил он, - не только мое личное
мнение; теперь Маццини и Кошут это поняли и всеми силами стараются
сблизиться с Наполеоном".
- Как же вы можете верить таким нелепостям? - спросил его Ледрю-Роллен
вне себя от волнения.
- Я слышал...
- От кого? От каких-нибудь шпионов, честный человек не мог вам этого
говорить. Господа, я Кошута лично не знаю, но все же уверен, что это не так;
что же касается до моего друга Маццини, я смело беру на себя отвечать за
него, что он никогда не думал о такой уступке, которая была бы страшным
бедствием и вместе с тем изменою всей религии его.
- Да... да... само собой разумеется, - говорили с разных сторон, ясно
было, что слова Головина рассердили всех. Ледрю-Роллен вдруг повернулся к
Ворцелю и сказал ему:
- Вот видите, мои опасения были не напрасны; состав вашего митинга
слишком разнообразен, чтоб в нем не заявились мнения, которые я не могу ни
принять, ни да же слушать. Позвольте мне удалиться и отказаться от чести
говорить двадцать девятого числа речь.
Он встал. Но Ворцель, останавливая его, заметил, что комитет,
предпринявший дело митинга, избрал его своим председателем и что в этом
качестве он должен просить Ледрю-Роллена остаться, пока он спросит своих
товарищей, хотят ли они после сказанного допустить речь Головина и потерять
содействие Ледрю-Роллена, или наоборот.
Затем Ворцель обратился к членам Централизации. Результат был
несомненен. Головин его очень хорошо предвидел и потому, не дожидаясь
ответа, встал и высокомерно бросил Ледрю-Роллену: /
- Я уступаю вам честь и место и сам отказываюсь от своего намерения
сказать речь двадцать девятого ноября.
После чего он, доблестно и тяжело ступая, вышел вон. Чтоб разом кончить
дело, Ворцель предложил мне прочесть или сказать, в чем будет состоять моя
речь. (380)
На другой день был митинг - один из последних блестящих польских
митингов, он удался, народу было бездна, я пришел часов в восемь, - все уже
было занято, и я с трудом пробирался на эстраду, приготовленную для бюро.
- Я вас везде ищу, - сказал мне d-r Дараш. - Вас ждет в боковой комнате
Ледрю-Роллен и непременно хочет с вами поговорить до митинга.
- Что случилось?
- Да все этот шалопай Г. Я пошел к Ледрю-Роллену. Он был
рассержен и был прав.
- Посмотрите, - сказал он мне, - что этот негодяй прислал мне за
записку четверть часа до того, ка
- Мы приглашаем всех и будем очень рады; но чтоб митинг имел единство,
надобно нам знать а peu prиs 108, кто что хочет сказать. Мы собираемся
тогда-то, приходите к нам потолковать.
Головин, разумеется, принял предложение. А Ворцель, уходя, сказал мне,
качая головой, в передней:
- Что за нелегкое принесло его!
С тяжелым сердцем пошел я на приуготовительное собрание; я
предчувствовал, что дело не обойдется без скандала. Мы не были там пяти
минут, как мое предчувствие оправдалось. После двух-трех отрывистых
генеральских слов Головин вдруг обратился к Ледрю-Роллену; сначала напомнил,
что они где-то встречались, чего Лед-рю-Роллен все-таки не вспомнил, потом
ни к селу ни к городу стал ему доказывать, что постоянно раздражать (379)
Наполеона - ошибка, что политичнее было бы его щадить для польского дела...
Ледрю-Роллен изменился в лице, но Головин продолжал, что Наполеон один может
выручить Польшу, и прочее. "Это, - добавил он, - не только мое личное
мнение; теперь Маццини и Кошут это поняли и всеми силами стараются
сблизиться с Наполеоном".
- Как же вы можете верить таким нелепостям? - спросил его Ледрю-Роллен
вне себя от волнения.
- Я слышал...
- От кого? От каких-нибудь шпионов, честный человек не мог вам этого
говорить. Господа, я Кошута лично не знаю, но все же уверен, что это не так;
что же касается до моего друга Маццини, я смело беру на себя отвечать за
него, что он никогда не думал о такой уступке, которая была бы страшным
бедствием и вместе с тем изменою всей религии его.
- Да... да... само собой разумеется, - говорили с разных сторон, ясно
было, что слова Головина рассердили всех. Ледрю-Роллен вдруг повернулся к
Ворцелю и сказал ему:
- Вот видите, мои опасения были не напрасны; состав вашего митинга
слишком разнообразен, чтоб в нем не заявились мнения, которые я не могу ни
принять, ни да же слушать. Позвольте мне удалиться и отказаться от чести
говорить двадцать девятого числа речь.
Он встал. Но Ворцель, останавливая его, заметил, что комитет,
предпринявший дело митинга, избрал его своим председателем и что в этом
качестве он должен просить Ледрю-Роллена остаться, пока он спросит своих
товарищей, хотят ли они после сказанного допустить речь Головина и потерять
содействие Ледрю-Роллена, или наоборот.
Затем Ворцель обратился к членам Централизации. Результат был
несомненен. Головин его очень хорошо предвидел и потому, не дожидаясь
ответа, встал и высокомерно бросил Ледрю-Роллену: /
- Я уступаю вам честь и место и сам отказываюсь от своего намерения
сказать речь двадцать девятого ноября.
После чего он, доблестно и тяжело ступая, вышел вон. Чтоб разом кончить
дело, Ворцель предложил мне прочесть или сказать, в чем будет состоять моя
речь. (380)
На другой день был митинг - один из последних блестящих польских
митингов, он удался, народу было бездна, я пришел часов в восемь, - все уже
было занято, и я с трудом пробирался на эстраду, приготовленную для бюро.
- Я вас везде ищу, - сказал мне d-r Дараш. - Вас ждет в боковой комнате
Ледрю-Роллен и непременно хочет с вами поговорить до митинга.
- Что случилось?
- Да все этот шалопай Г. Я пошел к Ледрю-Роллену. Он был
рассержен и был прав.
- Посмотрите, - сказал он мне, - что этот негодяй прислал мне за
записку четверть часа до того, ка