каких-нибудь талантов или комизмов. Его
наружность vulgar, провокантная и оскорбительная, принадлежит, как чекан,
целому слою людей, кочующих с картами и без карт по минеральным водам и
большим столицам, вечно хорошо обедающих, которых все знают, о которых все
знают. кроме двух вещей: чем они живут и зачем они живут. Головин - русский
офицер, французский bretteur, hвbleur 100, английский свиндлер 101, немецкий
юнкер и наш отечественный Ноздрев, Хлестаков in partibus infigelium 102.
Зачем он покинул Россию, что он делал на Западе, - он, так хорошо
шедший в офицерское общество своих братии, им же самим описанных? Сорвавшись
с родных полей, он не нашел центра тяжести. Кончив курс в Дерптском
университете, Головин был записан в канцелярию Нессельроде. Нессельроде ему
заметил, что у него почерк плох, Головин обиделся и уехал в Париж. Когда его
(377) потребовали оттуда, он отвечал, что не может еще возвратиться, потому
что не кончил своего "каллиграфического образования". Потом он издал свою
компиляцию "La Russie sous Nicolas" 103, в которой обидел пуще всего Николая
тем, что сказал, что он нет пишет се. Ему велели ехать в Россию - он не
поехал. Братья 104 его воспользовались этим, чтобы посадить его на Антониеву
пищу - они посылали ему гораздо меньше денег, чем следовало. Вот и вся
драма.
У этого человека не было ни тени художественного такта, ни тени
эстетической потребности, никакого научного запроса, никакого серьезного
занятия. Его поэзия была обращена на него самого, он любил позировать,
хранить apparence 105; привычки дурно воспитанного барича средней руки
остались в нем на всю жизнь, спокойно сжились с кочевым фуражированием
полуизгнанника и полубогемы.
Раз в Турине я застал его в воротах Hфtel Feder с хлыстиком в руке...
Перед ним стоял савояр 106, полунагой и босой мальчик лет двенадцати,
Головин бросал ему гроши и за всякий грош стегал его по ногам; савояр
подпрыгивал, показывая, что очень больно, и просил еще. Головин хохотал и
бросал грош. Я не думаю, чтоб он больно стегал, но все же стегал - и это
могло его забавлять? После Парижа мы встретились сначала в Женеве, потом в
Ницце. Он был тоже выслан из Франции и находился в очень незавидном
положении 107, Ему решительно (378) нечем было жить, несмотря на тогдашнюю.
баснословную дешевизну в Ницце... Как часто и горячо я желал, чтоб Головин
получил наследство или женился бы на богатой... Это бы мне развязало руки.
Из Ниццы он уехал в Бельгию, оттуда его прогнали; он отправился в
Лондон и там натур ализировался, смело прибавив к своей фамилии титул князя
Ховры, на который не имел права. Английским подданным он возвратился в Турин
и стал издавать какой-то журнал. В нем он додразнил министров до того, что
они выслали его. Головин стал под покровительство английского посольства.
Посол отказал ему - и он снова поплыл в Лондон. Здесь в роли рыцаря
индустрии, числящегося по революции, он без успеха старался примкнуть к
разным политическим кругам, знакомился со всеми на свете и печатал
невообразимый вздор.
В конце ноября 1853 Вор цель зашел ко мне с приглашением сказать
что-нибудь на польской годовщине. Взошел Головин, смекнув, в чем дело,
тотчас атаковал Ворцеля вопросом - "может ли и он сказать речь?"
Ворцелю было неприятно, мне вдвое, но тем не меньше он ему ответил
наружность vulgar, провокантная и оскорбительная, принадлежит, как чекан,
целому слою людей, кочующих с картами и без карт по минеральным водам и
большим столицам, вечно хорошо обедающих, которых все знают, о которых все
знают. кроме двух вещей: чем они живут и зачем они живут. Головин - русский
офицер, французский bretteur, hвbleur 100, английский свиндлер 101, немецкий
юнкер и наш отечественный Ноздрев, Хлестаков in partibus infigelium 102.
Зачем он покинул Россию, что он делал на Западе, - он, так хорошо
шедший в офицерское общество своих братии, им же самим описанных? Сорвавшись
с родных полей, он не нашел центра тяжести. Кончив курс в Дерптском
университете, Головин был записан в канцелярию Нессельроде. Нессельроде ему
заметил, что у него почерк плох, Головин обиделся и уехал в Париж. Когда его
(377) потребовали оттуда, он отвечал, что не может еще возвратиться, потому
что не кончил своего "каллиграфического образования". Потом он издал свою
компиляцию "La Russie sous Nicolas" 103, в которой обидел пуще всего Николая
тем, что сказал, что он нет пишет се. Ему велели ехать в Россию - он не
поехал. Братья 104 его воспользовались этим, чтобы посадить его на Антониеву
пищу - они посылали ему гораздо меньше денег, чем следовало. Вот и вся
драма.
У этого человека не было ни тени художественного такта, ни тени
эстетической потребности, никакого научного запроса, никакого серьезного
занятия. Его поэзия была обращена на него самого, он любил позировать,
хранить apparence 105; привычки дурно воспитанного барича средней руки
остались в нем на всю жизнь, спокойно сжились с кочевым фуражированием
полуизгнанника и полубогемы.
Раз в Турине я застал его в воротах Hфtel Feder с хлыстиком в руке...
Перед ним стоял савояр 106, полунагой и босой мальчик лет двенадцати,
Головин бросал ему гроши и за всякий грош стегал его по ногам; савояр
подпрыгивал, показывая, что очень больно, и просил еще. Головин хохотал и
бросал грош. Я не думаю, чтоб он больно стегал, но все же стегал - и это
могло его забавлять? После Парижа мы встретились сначала в Женеве, потом в
Ницце. Он был тоже выслан из Франции и находился в очень незавидном
положении 107, Ему решительно (378) нечем было жить, несмотря на тогдашнюю.
баснословную дешевизну в Ницце... Как часто и горячо я желал, чтоб Головин
получил наследство или женился бы на богатой... Это бы мне развязало руки.
Из Ниццы он уехал в Бельгию, оттуда его прогнали; он отправился в
Лондон и там натур ализировался, смело прибавив к своей фамилии титул князя
Ховры, на который не имел права. Английским подданным он возвратился в Турин
и стал издавать какой-то журнал. В нем он додразнил министров до того, что
они выслали его. Головин стал под покровительство английского посольства.
Посол отказал ему - и он снова поплыл в Лондон. Здесь в роли рыцаря
индустрии, числящегося по революции, он без успеха старался примкнуть к
разным политическим кругам, знакомился со всеми на свете и печатал
невообразимый вздор.
В конце ноября 1853 Вор цель зашел ко мне с приглашением сказать
что-нибудь на польской годовщине. Взошел Головин, смекнув, в чем дело,
тотчас атаковал Ворцеля вопросом - "может ли и он сказать речь?"
Ворцелю было неприятно, мне вдвое, но тем не меньше он ему ответил