два года. Серая мгла европейского горизонта зарделась заревом
Крымской войны, мгла от него стала еще черней, и вдруг середь кровавых
вестей, походов и осад читаю я в газетах, что там-то, в Ирландии, отдан под
суд rйvйrend Father Wladimir Petcherine, native of Russia 97 за публичное
сожжение на площади протестантской библии*. Гордый британский судья, взяв в
расчет безумный поступок и то, что виноватый - русский, а Анг(375)лия с
Россией в войне, ограничился отеческим наставлением вести себя впредь на
улицах благопристойно...
Неужели ему легки эти вериги... или он часто снимает граненую шапку и
ставит ее устало на стол?
И. ГОЛОВИН
Несколько дней после обыска у меня и захвата моих бумаг, во время
июньской битвы, явился ко мне в первый раз И. Головин - до того известный
мне по бездарным сочинениям своим и по чрезвычайно дурной репутации
сварливого и дерзкого человека, которую он себе сделал. Он был у
Ламорисиера, хлопотал, без малейшей просьбы с моей стороны, о моих бумагах,
ничего не сделал и пришел ко мне пожать скромные лавры благодарности и,
пользуясь тем, втеснить мне свое знакомство.
Я сказал Ламорисиеру: "Генерал, стыдно надоедать русским республиканцам
и оставлять в покое агентов русского правительства". - "А вы знаете их?" -
спросил меня Ламорисиер. "Кто их не знает!" - "Nommez les, nommez les" 98. -
"Ну, да Яков Толстой и генерал Жомини". - "Завтра же велю у них сделать
обыск". - "Да будто Жомини русский агент?" - спросил я. "Ха, ха, ха! Это мы
увидим теперь".
Вот вам человек.
Рубикон был перейден, и, что я ни делал, чтобы воздержать дружбу
Головина, а главное, его посещения, - все было тщетно. Он раза два в неделю
приходил к нам, и нравственный уровень нашего уголка тотчас понижался -
начинались ссоры, сплетни, личности. Лет пять спустя, когда Головин хотел
меня додразнить до драки, он говорил, что я его боюсь; говоря это, он,
конечно, не подозревал, как давно я его боялся до лондонской ссоры.
Еще в России я слышал об его бестактности, о нецеремонности в денежных
отношениях. Шевырев, возвратившись из Парижа, рассказывал о процессе
Головина с лакеем, с которым он подрался, и ставил это на счет нас,
западников, к числу которых причислял Головина. Я Ше(376)выреву заметил, что
Запад следует винить только в том, что они дрались, потому что на Востоке
Головин просто бы поколотил слугу и никто не говорил бы об этом.
Забытое теперь содержание его сочинений о России еще менее располагало
к знакомству с ним. Французская риторика, либерализм Роттековой школы,
pеle-mеle 99 разбросанные анекдоты, сентенции, постоянные личности и никакой
логики, никакого взгляда, никакой связи. Погодин писал рубленой прозой - а
Головин думал рублеными мыслями.
Я миновал его знакомство донельзя. Ссора его с Бакуниным помогла мне.
Головин поместил в каком-то журнале дворянски-либеральную статейку, в
которой помянул его. Бакунин объявил, что ни с русским дворянством, ни с
Головиным ничего общего не имеет.
Мы видели, что далее Июньских дней я не пролавировал в моем почетном
незнакомстве.
Каждый день доказывал мне, как я был прав. В Головине соединилось все
ненавистное нам в русском офицере, в русском помещике, с бездною мелких
западных недостатков, и это без всякого примирения, смягчения, без выкупа,
без какой-нибудь эксцентричности,
Крымской войны, мгла от него стала еще черней, и вдруг середь кровавых
вестей, походов и осад читаю я в газетах, что там-то, в Ирландии, отдан под
суд rйvйrend Father Wladimir Petcherine, native of Russia 97 за публичное
сожжение на площади протестантской библии*. Гордый британский судья, взяв в
расчет безумный поступок и то, что виноватый - русский, а Анг(375)лия с
Россией в войне, ограничился отеческим наставлением вести себя впредь на
улицах благопристойно...
Неужели ему легки эти вериги... или он часто снимает граненую шапку и
ставит ее устало на стол?
И. ГОЛОВИН
Несколько дней после обыска у меня и захвата моих бумаг, во время
июньской битвы, явился ко мне в первый раз И. Головин - до того известный
мне по бездарным сочинениям своим и по чрезвычайно дурной репутации
сварливого и дерзкого человека, которую он себе сделал. Он был у
Ламорисиера, хлопотал, без малейшей просьбы с моей стороны, о моих бумагах,
ничего не сделал и пришел ко мне пожать скромные лавры благодарности и,
пользуясь тем, втеснить мне свое знакомство.
Я сказал Ламорисиеру: "Генерал, стыдно надоедать русским республиканцам
и оставлять в покое агентов русского правительства". - "А вы знаете их?" -
спросил меня Ламорисиер. "Кто их не знает!" - "Nommez les, nommez les" 98. -
"Ну, да Яков Толстой и генерал Жомини". - "Завтра же велю у них сделать
обыск". - "Да будто Жомини русский агент?" - спросил я. "Ха, ха, ха! Это мы
увидим теперь".
Вот вам человек.
Рубикон был перейден, и, что я ни делал, чтобы воздержать дружбу
Головина, а главное, его посещения, - все было тщетно. Он раза два в неделю
приходил к нам, и нравственный уровень нашего уголка тотчас понижался -
начинались ссоры, сплетни, личности. Лет пять спустя, когда Головин хотел
меня додразнить до драки, он говорил, что я его боюсь; говоря это, он,
конечно, не подозревал, как давно я его боялся до лондонской ссоры.
Еще в России я слышал об его бестактности, о нецеремонности в денежных
отношениях. Шевырев, возвратившись из Парижа, рассказывал о процессе
Головина с лакеем, с которым он подрался, и ставил это на счет нас,
западников, к числу которых причислял Головина. Я Ше(376)выреву заметил, что
Запад следует винить только в том, что они дрались, потому что на Востоке
Головин просто бы поколотил слугу и никто не говорил бы об этом.
Забытое теперь содержание его сочинений о России еще менее располагало
к знакомству с ним. Французская риторика, либерализм Роттековой школы,
pеle-mеle 99 разбросанные анекдоты, сентенции, постоянные личности и никакой
логики, никакого взгляда, никакой связи. Погодин писал рубленой прозой - а
Головин думал рублеными мыслями.
Я миновал его знакомство донельзя. Ссора его с Бакуниным помогла мне.
Головин поместил в каком-то журнале дворянски-либеральную статейку, в
которой помянул его. Бакунин объявил, что ни с русским дворянством, ни с
Головиным ничего общего не имеет.
Мы видели, что далее Июньских дней я не пролавировал в моем почетном
незнакомстве.
Каждый день доказывал мне, как я был прав. В Головине соединилось все
ненавистное нам в русском офицере, в русском помещике, с бездною мелких
западных недостатков, и это без всякого примирения, смягчения, без выкупа,
без какой-нибудь эксцентричности,