е
произведения иного времени и иного настроения.
- Может, - заметил я, улыбаясь, - поэтому-то они мне и нравятся. Да
есть они у вас или нет?
- Нет, где же!.. (367)
- И продиктовать не можете?
- Нет, нет, совсем нет.
- А если я их найду где-нибудь в России, - печатать позволите?
- Я, право, на эти ничтожные произведения смотрю, точно будто другой
писал; мне до них дела нет, как больному до бреда после выздоровления.
- Коли вам дела нет, стало, я могу печатать их, положим, без имени?
- Неужели эти стихи вам нравятся до сих пор?
- Это мое дело; вы мне скажите, позволяете мне их печатать или нет?
Прямого ответа он и тут не дал, я перестал приставать.
- А что же, - . спросил Печерин, когда я прощался, - вы мне не привезли
ничего из ваших публикаций? Я помню, в журналах говорили, года три тому
назад, об одной книге, изданной вами, кажется, на немецком языке.
- Ваше платье, - (Отвечал я, - скажет вам, по каким соображениям я не
должен был привезти ее, примите это с моей стороны за знак уважения и
деликатности.
- Мало вы знаете нашу терпимость и нашу любовь, мы можем скорбеть о
заблуждении, молиться об исправлении, желать его и во всяком случае любить
человека.
Мы расстались.
Он не забыл ни книги, ни моего ответа и дня через три написал ко мне
следующее письмо по-французски:
Позвольте мне лучше успокоить вас
насчет вашего страха о будущности людей, любящих созерцательную жизнь. Наука
не есть учение или доктрина, и потому она не может сделаться ни
правительством, ни указом, ни гонением. Вы, верно, хотели сказать о
торжестве социальных идей, свободы. В таком случае возьмите страну самую
"материальную" и самую свободную - Англию. Люди созерцательные, так, как
утописты, находят в ней угол для тихой думы и трибуну для проповеди. А еще
Англия, монархическая и протестантская, далека от полной терпимости.
И чего же бояться? Неужели шума колес, подвозящих хлеб насущный толпе
голодной и полуодетой? Не запрещают же у нас, для того чтоб не беспокоить
лирическую негу, молотить хлеб. (374)
Созерцательные натуры будут всегда, везде; им будет привольнее в думах
и тиши, пусть ищут они себе тогда тихого места; кто их будет беспокоить, кто
звать, кто преследовать? Их ни гнать, ни поддерживать никто не будет. Я
полагаю, что несправедливо бояться улучшения жизни масс, потому что
производство этого улучшения может обеспокоить слух лиц, не хотящих слышать
ничего внешнего Тут даже самоотвержения никто не просит, ни милости, ни
жертвы. Если на торгу шумно, не торг перенесть следует, а отойти от него. Но
журналы всюду идут следом, - кто же из созерцательных натур зависит от
premier-Pans или premier-Londres? 95
Вот видите, если вместо свободы восторжествует антиматериальное начало
и монархический принцип, тогда укажите нам место, где нас не то что не будут
беспокоить, а где нас не будут вешать, жечь, сажать на кол - как это теперь
отчасти делается в Риме и Милане, во Франции и России.
Кому же следует бояться? Оно, конечно, смерть не важна sub specie
aeternitatis 96, да ведь с этой точки зрения и все остальное не важно.
Простите мне, п. с., откровенное противуречие вашим словам и подумайте,
что мне было невозможно иначе отвечать.
Душевно желаю, чтоб вы хорошо совершили ваше путешествие в Ирландию".
Этим и окончилась наша переписка.
Прошло
произведения иного времени и иного настроения.
- Может, - заметил я, улыбаясь, - поэтому-то они мне и нравятся. Да
есть они у вас или нет?
- Нет, где же!.. (367)
- И продиктовать не можете?
- Нет, нет, совсем нет.
- А если я их найду где-нибудь в России, - печатать позволите?
- Я, право, на эти ничтожные произведения смотрю, точно будто другой
писал; мне до них дела нет, как больному до бреда после выздоровления.
- Коли вам дела нет, стало, я могу печатать их, положим, без имени?
- Неужели эти стихи вам нравятся до сих пор?
- Это мое дело; вы мне скажите, позволяете мне их печатать или нет?
Прямого ответа он и тут не дал, я перестал приставать.
- А что же, - . спросил Печерин, когда я прощался, - вы мне не привезли
ничего из ваших публикаций? Я помню, в журналах говорили, года три тому
назад, об одной книге, изданной вами, кажется, на немецком языке.
- Ваше платье, - (Отвечал я, - скажет вам, по каким соображениям я не
должен был привезти ее, примите это с моей стороны за знак уважения и
деликатности.
- Мало вы знаете нашу терпимость и нашу любовь, мы можем скорбеть о
заблуждении, молиться об исправлении, желать его и во всяком случае любить
человека.
Мы расстались.
Он не забыл ни книги, ни моего ответа и дня через три написал ко мне
следующее письмо по-французски:
Позвольте мне лучше успокоить вас
насчет вашего страха о будущности людей, любящих созерцательную жизнь. Наука
не есть учение или доктрина, и потому она не может сделаться ни
правительством, ни указом, ни гонением. Вы, верно, хотели сказать о
торжестве социальных идей, свободы. В таком случае возьмите страну самую
"материальную" и самую свободную - Англию. Люди созерцательные, так, как
утописты, находят в ней угол для тихой думы и трибуну для проповеди. А еще
Англия, монархическая и протестантская, далека от полной терпимости.
И чего же бояться? Неужели шума колес, подвозящих хлеб насущный толпе
голодной и полуодетой? Не запрещают же у нас, для того чтоб не беспокоить
лирическую негу, молотить хлеб. (374)
Созерцательные натуры будут всегда, везде; им будет привольнее в думах
и тиши, пусть ищут они себе тогда тихого места; кто их будет беспокоить, кто
звать, кто преследовать? Их ни гнать, ни поддерживать никто не будет. Я
полагаю, что несправедливо бояться улучшения жизни масс, потому что
производство этого улучшения может обеспокоить слух лиц, не хотящих слышать
ничего внешнего Тут даже самоотвержения никто не просит, ни милости, ни
жертвы. Если на торгу шумно, не торг перенесть следует, а отойти от него. Но
журналы всюду идут следом, - кто же из созерцательных натур зависит от
premier-Pans или premier-Londres? 95
Вот видите, если вместо свободы восторжествует антиматериальное начало
и монархический принцип, тогда укажите нам место, где нас не то что не будут
беспокоить, а где нас не будут вешать, жечь, сажать на кол - как это теперь
отчасти делается в Риме и Милане, во Франции и России.
Кому же следует бояться? Оно, конечно, смерть не важна sub specie
aeternitatis 96, да ведь с этой точки зрения и все остальное не важно.
Простите мне, п. с., откровенное противуречие вашим словам и подумайте,
что мне было невозможно иначе отвечать.
Душевно желаю, чтоб вы хорошо совершили ваше путешествие в Ирландию".
Этим и окончилась наша переписка.
Прошло