sie ein Deutscher?
- О, nein, mein Herr, - отвечал он, улыбаясь, - ich bin beinah ihr
Landsmann, ich bin ein Pфle 89.
Ну, брата-привратника выбрали недурно: он говорил на четырех языках. Я
сел, он ушел; странно мне было видеть себя в этой обстановке. Черные фигуры
прохаживались в саду, человека два в полумонашеском платье прошли мимо меня;
они серьезно, но учтиво кланялись, глядя в землю, и я всякий раз привставал
и также серьезно откланивался им. Наконец, вышел небольшой ростом, очень
пожилой священник в граненой шапке и во всем одеянии, в котором священники
ходят в монастырях. Он шел прямо ко мне, шурстя своей сутаной, и спросил
меня чистейшим французским языком:
- Вы желали видеть Печерина? Я отвечал, что я.
- Чрезвычайно рад вашему посещению, - сказал он, протягивая руку, -
сделайте одолжение, присядьте.
- Извините, - сказал я, несколько смешавшись, что не узнал его; мне в
голову не приходило, что встречу его костюмированного, - ваше платье...
Он слегка улыбнулся и тотчас продолжал:
- Давно не слыхал я никакой вести о родном крае, об наших, об
университете; вы, вероятно, знали Редкина и Крюкова.
Я смотрел на него. Лицо его было старо, старше лет; видно было, что под
этими морщинами много прошло, и прошло tout de bon 90, то есть умерло,
оставив только свои надгробные следы в чертах. Искусственный клерикальный
покой, которым, особенно монахи, как сулемой, заморяют целые стороны сердца
и ума, был уже и в его речи и во всех движениях. Католический священник
всегда сбивается на вдову: он так же в трауре и в одиночестве, он так же
верен чему-то, чего нет, и утоляет настоящие страсти раздражением фантазии.
Когда я ему рассказал об общих знакомых и о кончине Крюкова, при
которой я был, о том, как его сту(366)денты несли через весь город на
кладбище, потом об успехах Грановского, об его публичных лекциях, - мы оба
как-то призадумались. Что происходило в черепе под граненой шапкой, не знаю,
но Печерин снял ее, как будто она ему тяжела была на эту минуту, и поставил
на стол. Разговор не шел.
- Sortons un peu au jardin, - сказал Печерин, - le temps est si beau,
et cest si rare а Londres.
- Avec le plus grand plaisir 91. Да скажите, пожалуйста, для чего же мы
с вами говорим по-французски?
- И то! Будемте говорить по-русски; я думаю, что уже совсем разучился.
Мы вышли в сад. Разговор снова перешел к университету и Москве.
- О, - сказал Печерин, - что это было за время, когда я оставил Россию,
- без содрогания не могу вспомнить;
- Подумайте же, что теперь делается; наш Саул совсем сошел с ума после
1848. - И я ему передал несколько гнуснейших фактов.
- Бедная страна, особенно для меньшинства, получившего несчастный дар
образования. А ведь какой добрый народ; я. часто вспоминаю наших мужиков,
когда бываю в Ирландии, они чрезвычайно похожи; кельтийский землепашец -
такой же ребенок, как наш. Побывайте в Ирландии, вы сами убедитесь в этом.
Так длился разговор с полчаса, наконец, собираясь оставить его, я
сказал ему:
- У меня есть просьба к вам.
- Что такое? Сделайте одолжение.
- У меня были в руках в Петербурге несколько ваших стихотворений - в
числе их есть трилогия "Поликрат Самосский", "Торжество смерти" и еще
что-то, нет ли у вас их, или не можете ли вы мне их дать?
- Как это вы вспомнили такой вздор? Это незрелые, ребячески
- О, nein, mein Herr, - отвечал он, улыбаясь, - ich bin beinah ihr
Landsmann, ich bin ein Pфle 89.
Ну, брата-привратника выбрали недурно: он говорил на четырех языках. Я
сел, он ушел; странно мне было видеть себя в этой обстановке. Черные фигуры
прохаживались в саду, человека два в полумонашеском платье прошли мимо меня;
они серьезно, но учтиво кланялись, глядя в землю, и я всякий раз привставал
и также серьезно откланивался им. Наконец, вышел небольшой ростом, очень
пожилой священник в граненой шапке и во всем одеянии, в котором священники
ходят в монастырях. Он шел прямо ко мне, шурстя своей сутаной, и спросил
меня чистейшим французским языком:
- Вы желали видеть Печерина? Я отвечал, что я.
- Чрезвычайно рад вашему посещению, - сказал он, протягивая руку, -
сделайте одолжение, присядьте.
- Извините, - сказал я, несколько смешавшись, что не узнал его; мне в
голову не приходило, что встречу его костюмированного, - ваше платье...
Он слегка улыбнулся и тотчас продолжал:
- Давно не слыхал я никакой вести о родном крае, об наших, об
университете; вы, вероятно, знали Редкина и Крюкова.
Я смотрел на него. Лицо его было старо, старше лет; видно было, что под
этими морщинами много прошло, и прошло tout de bon 90, то есть умерло,
оставив только свои надгробные следы в чертах. Искусственный клерикальный
покой, которым, особенно монахи, как сулемой, заморяют целые стороны сердца
и ума, был уже и в его речи и во всех движениях. Католический священник
всегда сбивается на вдову: он так же в трауре и в одиночестве, он так же
верен чему-то, чего нет, и утоляет настоящие страсти раздражением фантазии.
Когда я ему рассказал об общих знакомых и о кончине Крюкова, при
которой я был, о том, как его сту(366)денты несли через весь город на
кладбище, потом об успехах Грановского, об его публичных лекциях, - мы оба
как-то призадумались. Что происходило в черепе под граненой шапкой, не знаю,
но Печерин снял ее, как будто она ему тяжела была на эту минуту, и поставил
на стол. Разговор не шел.
- Sortons un peu au jardin, - сказал Печерин, - le temps est si beau,
et cest si rare а Londres.
- Avec le plus grand plaisir 91. Да скажите, пожалуйста, для чего же мы
с вами говорим по-французски?
- И то! Будемте говорить по-русски; я думаю, что уже совсем разучился.
Мы вышли в сад. Разговор снова перешел к университету и Москве.
- О, - сказал Печерин, - что это было за время, когда я оставил Россию,
- без содрогания не могу вспомнить;
- Подумайте же, что теперь делается; наш Саул совсем сошел с ума после
1848. - И я ему передал несколько гнуснейших фактов.
- Бедная страна, особенно для меньшинства, получившего несчастный дар
образования. А ведь какой добрый народ; я. часто вспоминаю наших мужиков,
когда бываю в Ирландии, они чрезвычайно похожи; кельтийский землепашец -
такой же ребенок, как наш. Побывайте в Ирландии, вы сами убедитесь в этом.
Так длился разговор с полчаса, наконец, собираясь оставить его, я
сказал ему:
- У меня есть просьба к вам.
- Что такое? Сделайте одолжение.
- У меня были в руках в Петербурге несколько ваших стихотворений - в
числе их есть трилогия "Поликрат Самосский", "Торжество смерти" и еще
что-то, нет ли у вас их, или не можете ли вы мне их дать?
- Как это вы вспомнили такой вздор? Это незрелые, ребячески