ание, все было безответно,
бесчеловечно, безнадежно и притом чрезвычайно плоско, глупо и мелко. Взор,
искавший сочувствия, встречал лакейскую угрозу или испуг, от него
отворачивались или оскорбляли его. Печерин задыхался в этом неаполитанском
гроте рабства, им овладел ужас, тоска, надобно было бежать, бежать во что бы
ни стало из этой проклятой страны. Для того чтоб уехать, надобны деньги.
Печерин стал давать уроки, свел свою жизнь на одно крайне необходимое, мало
выходил, миновал товарищеские сходки и, накопивши немного денег, - уехал.
Через некоторое время он написал гр. С. Строгонову письмо, он уведомлял
его о том, что он. не воротится больше. Благодаря его, прощаясь с ним,
Печерин говорил о невыносимой духоте, от которой он бежал, и заклинал его
беречь несчастных молодых профессоров, обреченных своим развитием на те же
страдания, быть их щитом от ударов грубой силы.
Строгонов показывал это письмо многим из профессоров.
Москва на некоторое время замолкла об нем, и вдруг мы услышали, с
каким-то бесконечно тяжелым чувством, что Печерин сделался иезуитом, что он
на искусе в монастыре. Бедность, безучастие, одиночество сломили его; я
перечитывал его "Торжество смерти" и спрашивал себя - неужели этот человек
может быть католиком, иезуитом? Ведь он уже ушел из царства, в котором
история делается под палкой квартального и под надзором жандарма. Зачем же
ему так скоро занадобилась другая власть, другое указание? (364)
Разобщенным показался себе, сирым русский человек в сортированном и по
горло занятом Западе, ему было слишком безродно. Когда веревка, на которой
он был привязан, порвалась и судьба его, вдруг отрешенная от всякого
внешнего направления, попала в его собственные руки, он не знал, что делать,
не умел с ней управляться и, сорвавшись с орбиты, без цели и границ упал в
иезуитский монастырь!
На другой день, часа в два, я отправился в St. Магу Chapel. Тяжелая
дубовая дверь заперта, - я стукнул три раза кольцом; дверь отворилась, и
явился тощий молодой человек лет восемнадцати, в монашеском подряснике; в
-руках у него был молитвенник.
- Кого вам? - спросил брат-привратник по-английски.
- Rйvйrend Father Petcherine 86.
- Позвольте ваше имя.
- Вот карточка и письмо.
В письме я вложил объявление о Русской типографии.
- Взойдите, - сказал молодой человек, запирая снова за мною дверь. -
Подождите здесь. - И он указал в обширных сенях на два-три больших стула со
старинной резьбой.
Минут через пять брат-привратник возвратился и сказал мне с небольшим
акцентом по-французски, что le pиre Petcherine sera enchantй de me recevoir
dans un instant 87.
После этого он повел меня через какой-то рефекторий 88 в высокую
небольшую комнату, слабо освещенную, и снова просил сесть. На стене было
высеченное из камня распятие и, если не ошибаюсь, с другой стороны также
богородица. Кругом тяжелого массивного стола стояли большие деревянные
кресла и стулья. Противуположная дверь вела сенями в обширный сад, его
светская зелень и шум листьев были как-то не на месте.
Брат-привратник показал мне на стене надпись; в ней было сказано, что
rйvйrend Fathers принимают имеющих в них нужду от четырех до шести часов.
Еще не было четырех. (365)
- Вы, кажется, не англичанин и не. француз? - спросил я его,
вслушиваясь в его акценты.
- Нет.
- Sind
бесчеловечно, безнадежно и притом чрезвычайно плоско, глупо и мелко. Взор,
искавший сочувствия, встречал лакейскую угрозу или испуг, от него
отворачивались или оскорбляли его. Печерин задыхался в этом неаполитанском
гроте рабства, им овладел ужас, тоска, надобно было бежать, бежать во что бы
ни стало из этой проклятой страны. Для того чтоб уехать, надобны деньги.
Печерин стал давать уроки, свел свою жизнь на одно крайне необходимое, мало
выходил, миновал товарищеские сходки и, накопивши немного денег, - уехал.
Через некоторое время он написал гр. С. Строгонову письмо, он уведомлял
его о том, что он. не воротится больше. Благодаря его, прощаясь с ним,
Печерин говорил о невыносимой духоте, от которой он бежал, и заклинал его
беречь несчастных молодых профессоров, обреченных своим развитием на те же
страдания, быть их щитом от ударов грубой силы.
Строгонов показывал это письмо многим из профессоров.
Москва на некоторое время замолкла об нем, и вдруг мы услышали, с
каким-то бесконечно тяжелым чувством, что Печерин сделался иезуитом, что он
на искусе в монастыре. Бедность, безучастие, одиночество сломили его; я
перечитывал его "Торжество смерти" и спрашивал себя - неужели этот человек
может быть католиком, иезуитом? Ведь он уже ушел из царства, в котором
история делается под палкой квартального и под надзором жандарма. Зачем же
ему так скоро занадобилась другая власть, другое указание? (364)
Разобщенным показался себе, сирым русский человек в сортированном и по
горло занятом Западе, ему было слишком безродно. Когда веревка, на которой
он был привязан, порвалась и судьба его, вдруг отрешенная от всякого
внешнего направления, попала в его собственные руки, он не знал, что делать,
не умел с ней управляться и, сорвавшись с орбиты, без цели и границ упал в
иезуитский монастырь!
На другой день, часа в два, я отправился в St. Магу Chapel. Тяжелая
дубовая дверь заперта, - я стукнул три раза кольцом; дверь отворилась, и
явился тощий молодой человек лет восемнадцати, в монашеском подряснике; в
-руках у него был молитвенник.
- Кого вам? - спросил брат-привратник по-английски.
- Rйvйrend Father Petcherine 86.
- Позвольте ваше имя.
- Вот карточка и письмо.
В письме я вложил объявление о Русской типографии.
- Взойдите, - сказал молодой человек, запирая снова за мною дверь. -
Подождите здесь. - И он указал в обширных сенях на два-три больших стула со
старинной резьбой.
Минут через пять брат-привратник возвратился и сказал мне с небольшим
акцентом по-французски, что le pиre Petcherine sera enchantй de me recevoir
dans un instant 87.
После этого он повел меня через какой-то рефекторий 88 в высокую
небольшую комнату, слабо освещенную, и снова просил сесть. На стене было
высеченное из камня распятие и, если не ошибаюсь, с другой стороны также
богородица. Кругом тяжелого массивного стола стояли большие деревянные
кресла и стулья. Противуположная дверь вела сенями в обширный сад, его
светская зелень и шум листьев были как-то не на месте.
Брат-привратник показал мне на стене надпись; в ней было сказано, что
rйvйrend Fathers принимают имеющих в них нужду от четырех до шести часов.
Еще не было четырех. (365)
- Вы, кажется, не англичанин и не. француз? - спросил я его,
вслушиваясь в его акценты.
- Нет.
- Sind