ахвата в Мальме. И тут ни Домантович,
ни Бакунин 82 не умели ничего порядком сделать, - перессорились. Поллеса
сажали в тюрьму за какие-то брильянты, собранные у шведских дам для поляков
и употребленные на кутеж.
В то самое время как толпа вооруженных поляков, бездна дорого
купленного оружия и "Ward Jackson" оставались почетными пленниками на берегу
Швеции, собиралась другая экспедиция, снаряженная белыми; она должна была
идти через Гибралтарский пролив. Ее вел граф Сбышевский, брат того, который
писал замечательную брошюру "La Pologne et la cause de lordre" 83. Отличный
морской офицер, бывший в русской службе, он ее бросил, когда началось
восстание, и теперь вел тайно снаряженный пароход в Черное море. Для
переговоров он ездил в Турин, чтоб там секретно видеться с начальниками
тогдашней оппозиции и, между прочим, с Мордини.
- На другой день после моего свиданья с Сбышевским, - рассказывал мне
сам Мордини, -- вечером, в палате министр внутренних дел отвел меня в
сторону и сказал: "Пожалуйста, будьте осторожнее... у вас вчера был польский
эмиссар, который хочет провести пароход через Гибралтарский пролив - как бы
дела не было, да зачем же они прежде болтают?"
Пароход, впрочем, и не дошел до берегов Италии: он был захвачен в
Кадиксе испанским правительством. По (362) миновании надобности оба
правительства дозволили полякам продать оружие и отпустили пароходы.
Огорченный и раздосадованный приехал Лапинский в Лондон.
- Остается одно, - говорил он, - составить общество убийц и перебить
большую часть всех царей и их советников... или ехать опять на Восток, в
Турцию...
Огорченный и раздосадованный приехал Сбышевский...
- Что же, и вы бить королей, как Лапинский?
- Нет, поеду в Америку... буду драться за республику... Кстати, -
спросил он Тхоржевского, - где здесь можно завербоваться? Со мной несколько
товарищей и все без куска насущного хлеба.
- Просто у консула...
- Да нет, мы хотели на юг: у них теперь недостаток в людях, и они
предлагают больше выгодные условия.
- Не может быть, вы не пойдете на юг! ...По счастью, Тхоржевский
отгадал. На юг они не пошли.
3 мая 1867
(ГЛАВА VI). PATER V. PETCHERINE 84
- Вчера я видел Печерина. Я вздрогнул при этом имени.
- Как, - спросил я, - того Печерина? Он здесь?
- Кто, rеvеrend Petcherine? 85 Да, он здесь!
- Где же он?
- В иезуитском монастыре С. Мери Чапель в Клапаме.
Rйvйrend Petcherine!.. И этот грех лежит на Николае. Я Печерина лично
не знал, но слышал об нем очень много от Редкина, Крюкова, Грановского.
Молодым доцентом возвратился он из-за границы на кафедру греческого языка в
Московском университете; это было в одну из самых томных эпох николаевского
гонения, между 1835 и (363) 1840. Мы были в ссылке, молодые профессора еще
не приезжали, "Телеграф" был запрещен, "Европеец" был запрещен, "Телескоп"
запрещен, Чаадаев объявлен сумасшедшим.
Только после 1848 года террор в России пошел еще дальше.
Но угорелое самовластие последних лет николаевского царствования явным
образом было пятым действием. Тут уже становилось заметно, что не только
что-то ломит и губит, но что-то само ломится и гибнет: слышно было, как пол
трещит, - но под расседающимся сводом.
В тридцатых годах, совсем напротив, опьянение власти шло обычным
порядком, будничным шагом; кругом глушь, молч
ни Бакунин 82 не умели ничего порядком сделать, - перессорились. Поллеса
сажали в тюрьму за какие-то брильянты, собранные у шведских дам для поляков
и употребленные на кутеж.
В то самое время как толпа вооруженных поляков, бездна дорого
купленного оружия и "Ward Jackson" оставались почетными пленниками на берегу
Швеции, собиралась другая экспедиция, снаряженная белыми; она должна была
идти через Гибралтарский пролив. Ее вел граф Сбышевский, брат того, который
писал замечательную брошюру "La Pologne et la cause de lordre" 83. Отличный
морской офицер, бывший в русской службе, он ее бросил, когда началось
восстание, и теперь вел тайно снаряженный пароход в Черное море. Для
переговоров он ездил в Турин, чтоб там секретно видеться с начальниками
тогдашней оппозиции и, между прочим, с Мордини.
- На другой день после моего свиданья с Сбышевским, - рассказывал мне
сам Мордини, -- вечером, в палате министр внутренних дел отвел меня в
сторону и сказал: "Пожалуйста, будьте осторожнее... у вас вчера был польский
эмиссар, который хочет провести пароход через Гибралтарский пролив - как бы
дела не было, да зачем же они прежде болтают?"
Пароход, впрочем, и не дошел до берегов Италии: он был захвачен в
Кадиксе испанским правительством. По (362) миновании надобности оба
правительства дозволили полякам продать оружие и отпустили пароходы.
Огорченный и раздосадованный приехал Лапинский в Лондон.
- Остается одно, - говорил он, - составить общество убийц и перебить
большую часть всех царей и их советников... или ехать опять на Восток, в
Турцию...
Огорченный и раздосадованный приехал Сбышевский...
- Что же, и вы бить королей, как Лапинский?
- Нет, поеду в Америку... буду драться за республику... Кстати, -
спросил он Тхоржевского, - где здесь можно завербоваться? Со мной несколько
товарищей и все без куска насущного хлеба.
- Просто у консула...
- Да нет, мы хотели на юг: у них теперь недостаток в людях, и они
предлагают больше выгодные условия.
- Не может быть, вы не пойдете на юг! ...По счастью, Тхоржевский
отгадал. На юг они не пошли.
3 мая 1867
(ГЛАВА VI). PATER V. PETCHERINE 84
- Вчера я видел Печерина. Я вздрогнул при этом имени.
- Как, - спросил я, - того Печерина? Он здесь?
- Кто, rеvеrend Petcherine? 85 Да, он здесь!
- Где же он?
- В иезуитском монастыре С. Мери Чапель в Клапаме.
Rйvйrend Petcherine!.. И этот грех лежит на Николае. Я Печерина лично
не знал, но слышал об нем очень много от Редкина, Крюкова, Грановского.
Молодым доцентом возвратился он из-за границы на кафедру греческого языка в
Московском университете; это было в одну из самых томных эпох николаевского
гонения, между 1835 и (363) 1840. Мы были в ссылке, молодые профессора еще
не приезжали, "Телеграф" был запрещен, "Европеец" был запрещен, "Телескоп"
запрещен, Чаадаев объявлен сумасшедшим.
Только после 1848 года террор в России пошел еще дальше.
Но угорелое самовластие последних лет николаевского царствования явным
образом было пятым действием. Тут уже становилось заметно, что не только
что-то ломит и губит, но что-то само ломится и гибнет: слышно было, как пол
трещит, - но под расседающимся сводом.
В тридцатых годах, совсем напротив, опьянение власти шло обычным
порядком, будничным шагом; кругом глушь, молч