ны - в их числе были итальянцы и несколько
французов; бедные отважные люди .. люди, которым надоела их доля в бездомном
скитании, и люди, истинно любившие Польшу. И 10 и 11 часов проходят, но
traina нет как нет. По домам, из которых таинственно вышли наши герои,
мало-помалу стали распространяться слухи о дальнем пути .. и часов в 12 к
будущим бойцам в сенях амбаркадера присоединилась стая женщин, неутешных
Дидон, оставляемых свирепыми поклонниками, и свирепых хозяек домов, которым
они не заплатили, вероятно, чтоб не делать огласки. Растрепанные и нечистые,
они кричали, хотели жаловаться в полицию... у некоторых были дети... все они
кричали, и все матери кричали. Англичане стояли кругом и с удивлением
смотрели на картину "исхода". Напрасно старшие из ехавших спрашивали, скоро
ли пойдет особый train, показывали свои билеты. Служители железной дороги не
слыхали ни о каком traine. Сцена становилась шумнее и шумнее.. Как вдруг
прискакал гонец от шефов Сказать ожидавшим, что (360) они все с ума сошли,
что отъезд вечером в 10, а не утром... и что это до того понятно, что они и
не написали Пошли с узелками и котомочками к своим оставленным Дидонам и
смягченным хозяйкам бедные воины...
В десять вечером они уехали. Англичане им даже прокричали три раза
"ура".
На другой день утром рано приехал ко мне знакомый морской офицер с
одного из русских пароходов. Пароход получил вечером приказ утром выступить
на всех парах и следить за "Ward Jacksonом".
Между тем "Ward Jackson" остановился в Копенгагене за водой, прождал
несколько часов в Мальме Бакунина, собиравшегося с ними для поднятия
крестьян в Литве, и был захвачен по приказанию шведского правительства.
Подробности дела и второй попытки Лапинского рассказаны были им самим в
журналах. Я прибавлю только то, что капитан уже в Копенгагене сказал, что он
пароход к русскому берегу не поведет, не желая его и себя подвергнуть
опасности; что еще до Мальме доходило до того, что Домантович пригрозил
своим револьвером не Лапинскому, а капитану. С Лапинским Домантович все-таки
поссорился, и они заклятыми врагами поехали в Стокгольм, оставляя несчастную
команду в Мальме.
- Знаете ли вы, - сказал мне Сверцекевич или кто-то из близких ему, -
что во всем этом деле остановки в Мальме становится всего подозрительнее
лицо Тугендгольда?
- Я его вовсе не знаю. Кто это?
- Ну, как не знаете, - вы его видали у нас, молодой малый, без бороды.
Лапинский был раз у вас с ним.
- Вы говорите, стало, о Поллесе.
- Это его псевдоним - настоящее имя его Тугендгольд.
- Что вы говорите?.. - и я бросился к моему столу. Между отложенными
письмами особенной важности я нашел одно, присланное мне месяца два перед
тем. Письмо это было из Петербурга - оно предупреждало меня, что некий
доктор Тугендгольд состоит в связи с III отделением, что он возвратился, но
оставил своим агентом меньшого брата, что меньшой брат должен ехать в
Лондон. (361)
Что Поллес и он было одно лицо - в этом сомнении не могло быть. У меня
опустились руки,
- Знали вы перед отъездом экспедиции, что Поллес был Тугендгольд?
- Знал. Говорили, что он переменил свою фамилию, потому что в краю его
брата знали за шпиона.
- Что же вы мне не сказали ни слова?
- Да так, не пришлось.
И Селифан Чичикова знал, что бричка сломана - а сказать не сказал.
Пришлось телеграфировать после з
французов; бедные отважные люди .. люди, которым надоела их доля в бездомном
скитании, и люди, истинно любившие Польшу. И 10 и 11 часов проходят, но
traina нет как нет. По домам, из которых таинственно вышли наши герои,
мало-помалу стали распространяться слухи о дальнем пути .. и часов в 12 к
будущим бойцам в сенях амбаркадера присоединилась стая женщин, неутешных
Дидон, оставляемых свирепыми поклонниками, и свирепых хозяек домов, которым
они не заплатили, вероятно, чтоб не делать огласки. Растрепанные и нечистые,
они кричали, хотели жаловаться в полицию... у некоторых были дети... все они
кричали, и все матери кричали. Англичане стояли кругом и с удивлением
смотрели на картину "исхода". Напрасно старшие из ехавших спрашивали, скоро
ли пойдет особый train, показывали свои билеты. Служители железной дороги не
слыхали ни о каком traine. Сцена становилась шумнее и шумнее.. Как вдруг
прискакал гонец от шефов Сказать ожидавшим, что (360) они все с ума сошли,
что отъезд вечером в 10, а не утром... и что это до того понятно, что они и
не написали Пошли с узелками и котомочками к своим оставленным Дидонам и
смягченным хозяйкам бедные воины...
В десять вечером они уехали. Англичане им даже прокричали три раза
"ура".
На другой день утром рано приехал ко мне знакомый морской офицер с
одного из русских пароходов. Пароход получил вечером приказ утром выступить
на всех парах и следить за "Ward Jacksonом".
Между тем "Ward Jackson" остановился в Копенгагене за водой, прождал
несколько часов в Мальме Бакунина, собиравшегося с ними для поднятия
крестьян в Литве, и был захвачен по приказанию шведского правительства.
Подробности дела и второй попытки Лапинского рассказаны были им самим в
журналах. Я прибавлю только то, что капитан уже в Копенгагене сказал, что он
пароход к русскому берегу не поведет, не желая его и себя подвергнуть
опасности; что еще до Мальме доходило до того, что Домантович пригрозил
своим револьвером не Лапинскому, а капитану. С Лапинским Домантович все-таки
поссорился, и они заклятыми врагами поехали в Стокгольм, оставляя несчастную
команду в Мальме.
- Знаете ли вы, - сказал мне Сверцекевич или кто-то из близких ему, -
что во всем этом деле остановки в Мальме становится всего подозрительнее
лицо Тугендгольда?
- Я его вовсе не знаю. Кто это?
- Ну, как не знаете, - вы его видали у нас, молодой малый, без бороды.
Лапинский был раз у вас с ним.
- Вы говорите, стало, о Поллесе.
- Это его псевдоним - настоящее имя его Тугендгольд.
- Что вы говорите?.. - и я бросился к моему столу. Между отложенными
письмами особенной важности я нашел одно, присланное мне месяца два перед
тем. Письмо это было из Петербурга - оно предупреждало меня, что некий
доктор Тугендгольд состоит в связи с III отделением, что он возвратился, но
оставил своим агентом меньшого брата, что меньшой брат должен ехать в
Лондон. (361)
Что Поллес и он было одно лицо - в этом сомнении не могло быть. У меня
опустились руки,
- Знали вы перед отъездом экспедиции, что Поллес был Тугендгольд?
- Знал. Говорили, что он переменил свою фамилию, потому что в краю его
брата знали за шпиона.
- Что же вы мне не сказали ни слова?
- Да так, не пришлось.
И Селифан Чичикова знал, что бричка сломана - а сказать не сказал.
Пришлось телеграфировать после з