сь вперед, готовые все ломать... у них - с панихид и упокойных молитв.
Но правительство второй раз нас спаяло с ними. Перед выстрелами по
попам и детям, по распятьям и детям, перед выстрелами по гимнам и молитвам
замолкли все вопросы, стерлись все разницы... Со слезами и плачем написал я
тогда ряд статей, глубоко тронувших поляков.
Старик Адам Чарторижский со смертного одра прислал мне с сыном теплое
слово; в Париже депутация поляков поднесла мне адрес, подписанный
четырьмястами изгнанников, к которому присылались подписи отовсюду, - даже
от польских выходцев, живших в Алжире и Америке. Казалось, во многом мы были
близки, но шаг глубже - и рознь, резкая рознь бросалась в глаза. (342)
...Раз у меня сидели Ксаверий Браницкий, Хоецкий и еще кто-то из
поляков - все они были проездом в Лондоне и заехали пожать мне руку за
статьи. Зашла речь о выстреле в Константина.
- Выстрел этот, - сказал я, - страшно повредит вам. Может,
правительство и уступило бы кое-что, теперь оно ничего не уступит и
сделается вдвое свирепее.
- Да мы только этого и хотим! - заметил с жаром Ш.-Э. - Для нас нет
хуже несчастья, как уступки... мы хотим разрыва... открытой борьбы!
- Желаю от души, чтоб вы не раскаялись.
Ш.-Э. иронически улыбнулся, и никто не прибавил ни слова. Это было
летом 1861. А через полтора года говорил то же Падлевский, отправляясь через
Петербург в Польшу.
Кости были брошены!..
Бакунин верил в возможность военно-крестьянского восстания в России,
верили отчасти и мы - да верило и само правительство - как оказалось
впоследствии рядом мер, статей по казенному заказу и казней по казенному
приказу. Напряжение умов, брожение умов было неоспоримо, и никто не
предвидел тогда, что его свернут на свирепый патриотизм.
Бакунин, не слишком останавливаясь на взвешивании всех обстоятельств,
смотрел на одну дальнюю цель и принял второй месяц беременности за девятый.
Он увлекал не доводами - а желанием. Он хотел верить и верил, что Жмудь и
Волга, Дон и Украина восстанут, как один человек, услышав о Варшаве, он
верил, что наш старовер воспользуется католическим движением, чтоб узаконить
раскол.
В том, что между офицерами войск, расположенных в Польше и Литве,
общество, к которому принадлежал Потебня, росло и крепло, - в этом сомнения
не могло быть - но оно далеко не имело той силы, которую ему преднамеренно
придавали поляки и наивно Бакунин...
Как-то, в конце сентября, пришел ко мне Бакунин, особенно озабоченный и
несколько торжественный.
- Варшавский Центральный комитет, - сказал он, - прислал двух членов,
чтоб переговорить с нами. Одного из них ты знаешь - это Падлевский, другой -
Гиллер, закаленный боец, он из Польши прогулялся в кандалах до рудников и,
только что возвратился, снова (343) принялся за дело. Сегодня вечером я их
приведу к вам, а завтра соберемся у меня - надобно окончательно определить
наши отношения.
Тогда набирался мой ответ офицерам 70.
- Моя программа готова; я им прочту мое письмо.
- Я согласен с твоим письмом - ты это знаешь... но не знаю, все ли
понравится им; во всяком случае, я думаю, что этого им будет мало.
Вечером Бакунин пришел с тремя гостями вместо двух. Я прочел мое
письмо. Во время разговора и чтения Бакунин сидел встревоженный, как бывает
с родственниками на экзамене или с адвокатами, трепещущими, чт
Но правительство второй раз нас спаяло с ними. Перед выстрелами по
попам и детям, по распятьям и детям, перед выстрелами по гимнам и молитвам
замолкли все вопросы, стерлись все разницы... Со слезами и плачем написал я
тогда ряд статей, глубоко тронувших поляков.
Старик Адам Чарторижский со смертного одра прислал мне с сыном теплое
слово; в Париже депутация поляков поднесла мне адрес, подписанный
четырьмястами изгнанников, к которому присылались подписи отовсюду, - даже
от польских выходцев, живших в Алжире и Америке. Казалось, во многом мы были
близки, но шаг глубже - и рознь, резкая рознь бросалась в глаза. (342)
...Раз у меня сидели Ксаверий Браницкий, Хоецкий и еще кто-то из
поляков - все они были проездом в Лондоне и заехали пожать мне руку за
статьи. Зашла речь о выстреле в Константина.
- Выстрел этот, - сказал я, - страшно повредит вам. Может,
правительство и уступило бы кое-что, теперь оно ничего не уступит и
сделается вдвое свирепее.
- Да мы только этого и хотим! - заметил с жаром Ш.-Э. - Для нас нет
хуже несчастья, как уступки... мы хотим разрыва... открытой борьбы!
- Желаю от души, чтоб вы не раскаялись.
Ш.-Э. иронически улыбнулся, и никто не прибавил ни слова. Это было
летом 1861. А через полтора года говорил то же Падлевский, отправляясь через
Петербург в Польшу.
Кости были брошены!..
Бакунин верил в возможность военно-крестьянского восстания в России,
верили отчасти и мы - да верило и само правительство - как оказалось
впоследствии рядом мер, статей по казенному заказу и казней по казенному
приказу. Напряжение умов, брожение умов было неоспоримо, и никто не
предвидел тогда, что его свернут на свирепый патриотизм.
Бакунин, не слишком останавливаясь на взвешивании всех обстоятельств,
смотрел на одну дальнюю цель и принял второй месяц беременности за девятый.
Он увлекал не доводами - а желанием. Он хотел верить и верил, что Жмудь и
Волга, Дон и Украина восстанут, как один человек, услышав о Варшаве, он
верил, что наш старовер воспользуется католическим движением, чтоб узаконить
раскол.
В том, что между офицерами войск, расположенных в Польше и Литве,
общество, к которому принадлежал Потебня, росло и крепло, - в этом сомнения
не могло быть - но оно далеко не имело той силы, которую ему преднамеренно
придавали поляки и наивно Бакунин...
Как-то, в конце сентября, пришел ко мне Бакунин, особенно озабоченный и
несколько торжественный.
- Варшавский Центральный комитет, - сказал он, - прислал двух членов,
чтоб переговорить с нами. Одного из них ты знаешь - это Падлевский, другой -
Гиллер, закаленный боец, он из Польши прогулялся в кандалах до рудников и,
только что возвратился, снова (343) принялся за дело. Сегодня вечером я их
приведу к вам, а завтра соберемся у меня - надобно окончательно определить
наши отношения.
Тогда набирался мой ответ офицерам 70.
- Моя программа готова; я им прочту мое письмо.
- Я согласен с твоим письмом - ты это знаешь... но не знаю, все ли
понравится им; во всяком случае, я думаю, что этого им будет мало.
Вечером Бакунин пришел с тремя гостями вместо двух. Я прочел мое
письмо. Во время разговора и чтения Бакунин сидел встревоженный, как бывает
с родственниками на экзамене или с адвокатами, трепещущими, чт