перетягивала, внимательно и усердно принимался за труд обеда, после которого
всякий раз говорил: "Теперь настала счастливая минута", и закуривал
папироску.
Бакунин принимал всех, всегда, во всякое время. Часто он еще, как
Онегин, спал или ворочался на постели, которая хрустела, а уж два-три
славянина с отчаянной торопливостью курили в его комнате; он тяжело вставал,
обливался водой и в ту же минуту принимался их поучать; никогда не скучал
он, не тяготился ими; он мог, не уставая, говорить со свежей головой с самым
умным и самым глупым человеком. От этой неразборчивости выходили иногда
пресмешные вещи.
Бакунин вставал поздно: нельзя было иначе и сделать, употребляя ночь на
беседу и чай.
Раз, часу в одиннадцатом, слышит он, кто-то копошится в его комнате.
Постель его стояла в большом алькове, задернутом занавесью.
- Кто там? - кричит Бакунин, просыпаясь.
- Русский.
- Ваша фамилия?
- Такой-то.
- Очень рад.
- Что вы это так поздно встаете - а еще демократ...
...Молчание... слышен плеск воды... каскады.
- Михаил Александрович!
- Что?
- Я вас хотел спросить: вы венчались в церкви?
- Да.
- Нехорошо сделали. Что за образец непоследовательности; вот и Тургенев
свою дочь прочит замуж, - вы, старики, должны нас учить... примером...
- Что вы за вздор несете...
- Да вы скажите, по любви женились? (339)
- Вам что за дело?
- У нас был слух, что вы женились оттого, что невеста ваша была богата
65.
- Что вы это - допрашивать меня пришли. Ступайте к черту!
- Ну, вот вы и рассердились - а я, право, от чистой души. Прощайте. А я
все-таки зайду.
- Хорошо, хорошо, - только будьте умнее. ...Между тем польская гроза
приближалась больше и больше. Осенью 1862 явился на несколько дней в Лондоне
Потебня. Грустный, чистый, беззаветно отдавшийся урагану - он приезжал
поговорить с нами от себя и от товарищей и все-таки идти своей дорогой. Чаще
и чаще являлись поляки из края - их язык был определеннее и резче, они шли к
взрыву - прямо и сознательно. Мне с ужасом мерещилось, что они идут в
неминуемую гибель.
- Смертельно жаль Потебню и его товарищей, - говорил я Бакунину, - и
тем больше, что вряд по дороге ли им с поляками...
- По дороге, по дороге! - возражал Бакунин. - Не сидеть же нам вечно
сложа руки и рефлектируя. Историю надобно принимать, как представляется, не
то всякий раз будешь зауряд то позади, то впереди.
Бакунин помолодел - он был в своем элементе. Он любил не только рев
восстания и шум клуба, площадь и баррикады, он любил также и
приготовительную агитацию, эту возбужденную и вместе с тем задержанную жизнь
конспирации, консультаций, неспаных ночей, переговоров, договоров,
ректификации 66 шифров, химических чернил и условных знаков. Кто из
участников не знает, что репетиции к домашнему спектаклю и приготовление
елки составляют одну из лучших и изящных частей. Но как он ни увлекался
приготовлениями елки, у меня на сердце скреблись кошки - я постоянно спорил
с ним и нехотя делал не то, что хотел.
Здесь я останавливаюсь на грустном вопросе. Каким образом, откуда
взялась во мне эта уступчивость с ропотом, эта слабость - с мятежом и
протестом? С одной стороны, достоверность, что поступать надобно так; (340)
с другой, - готовность поступать совсем иначе. Эта шаткость, эта неспетость,
diиses Zфgernde 67 наде