к ним или нет. Для них действительно дело было не в словах
и не в теоретическом согласии; свое profession de foi 71 они всегда могли
оттенить толкованиями - так, что его яркие цвета пропали бы, полиняли и
изменились.
Что в России клались первые ячейки организации - в этом не было
сомнения - первые волокны, нити были заметны простому глазу, из этих нитей,
узлов могла образоваться при тишине и времени обширная ткань - все это так,
но ее не было, и каждый сильный удар грозил сгубить работу на целое
поколение и разорвать начальные кружева паутины.
Вот это-то я и сказал, отправив печатать письмо Комитета, Гиллеру и его
товарищам, говоря им о несвоевременности их восстания. Падлевский слишком
хорошо знал Петербург, чтоб удивиться моим словам, хотя и уверял меня, что
сила и разветвления общества "Земли и воли" идут гораздо дальше, чем мы
думаем, - но Гиллер призадумался.
- Вы думали, - сказал я ему, улыбаясь, - что мы сильнее... Да, Гиллер,
вы не ошиблись: сила у нас есть большая и деятельная, но сила эта вся
утверждается на общественном мнении, то есть она может сейчас улетучиться,
мы сильны сочувствием к нам, унисоном с своими. Организации, которой бы мы
сказали: "Иди направо или налево" - нет.
- Да, любезный друг... однако же... - начал Бакунин, ходивший в
волнении по комнате.
- Что же, разве есть? - спросил я его и остановился.
- Ну, это как ты хочешь назвать - конечно, если. взять внешнюю форму...
это совсем не в русском характере... Да видишь...
- Позволь же мне кончить - я хочу пояснить Гиллеру, почему я так
настаивал на слова. Если в России на вашем знамени не увидят надел земли и
волю провинциям - то наше сочувствие вам не принесет никакой пользы - а нас
погубит... потому что вся наша сила в одинаковом биении сердца, у нас оно,
может, бьется посильнее и потому ушло секундой вперед, чем у друзей (346)
наших, но они связаны с нами сочувствием, а не службой!
- Вы будете нами довольны, - говорили Гиллер и Падлевский.
Через день двое из них отправились в Варшаву - третий уехал в Париж.
Наступило затишье перед грозой. Время томное, тяжелое, в которое все
казалось, что туча пройдет, а она все приближалась - тут явился указ о
"подтасованном" наборе - это была последняя капля; люди, еще
останавливавшиеся перед решительным и невозвратным шагом, рвались на бой.
Теперь и белые стали переходить на сторону движенья.
Приехал опять Падлевский. Подождали дни два. Набор не отменялся.
Падлевский уехал в Польшу.
Бакунин собирался в Стокгольм (совершенно независимо от экспедиции
Лапинского, о которой тогда никто не думал). Мельком Потебня и
исчез вслед за Бакуниным.
Вслед за Потебней приехал через Варшаву из Петербурга уполномоченный от
"Земли и воли". Он с негодованием рассказывал, как поляки, пригласившие его
в Варшаву, ничего не сделали. Он был первый русский, видевший начало
восстания. Он рассказал об убийстве солдат, о раненом офицере, который был
членом общества. Солдаты думали, что это предательство, и начали с
ожесточеньем бить поляков. Падлевский - главный начальник в Ковно - рвал
волосы... но боялся явно выступить против своих.
Уполномоченный был полон важности своей миссии и пригласил нас
сделаться агентами общества "Земли и воли". Я отклонил это, к крайнему
удивлению не только Бакунина, но и Ога
и не в теоретическом согласии; свое profession de foi 71 они всегда могли
оттенить толкованиями - так, что его яркие цвета пропали бы, полиняли и
изменились.
Что в России клались первые ячейки организации - в этом не было
сомнения - первые волокны, нити были заметны простому глазу, из этих нитей,
узлов могла образоваться при тишине и времени обширная ткань - все это так,
но ее не было, и каждый сильный удар грозил сгубить работу на целое
поколение и разорвать начальные кружева паутины.
Вот это-то я и сказал, отправив печатать письмо Комитета, Гиллеру и его
товарищам, говоря им о несвоевременности их восстания. Падлевский слишком
хорошо знал Петербург, чтоб удивиться моим словам, хотя и уверял меня, что
сила и разветвления общества "Земли и воли" идут гораздо дальше, чем мы
думаем, - но Гиллер призадумался.
- Вы думали, - сказал я ему, улыбаясь, - что мы сильнее... Да, Гиллер,
вы не ошиблись: сила у нас есть большая и деятельная, но сила эта вся
утверждается на общественном мнении, то есть она может сейчас улетучиться,
мы сильны сочувствием к нам, унисоном с своими. Организации, которой бы мы
сказали: "Иди направо или налево" - нет.
- Да, любезный друг... однако же... - начал Бакунин, ходивший в
волнении по комнате.
- Что же, разве есть? - спросил я его и остановился.
- Ну, это как ты хочешь назвать - конечно, если. взять внешнюю форму...
это совсем не в русском характере... Да видишь...
- Позволь же мне кончить - я хочу пояснить Гиллеру, почему я так
настаивал на слова. Если в России на вашем знамени не увидят надел земли и
волю провинциям - то наше сочувствие вам не принесет никакой пользы - а нас
погубит... потому что вся наша сила в одинаковом биении сердца, у нас оно,
может, бьется посильнее и потому ушло секундой вперед, чем у друзей (346)
наших, но они связаны с нами сочувствием, а не службой!
- Вы будете нами довольны, - говорили Гиллер и Падлевский.
Через день двое из них отправились в Варшаву - третий уехал в Париж.
Наступило затишье перед грозой. Время томное, тяжелое, в которое все
казалось, что туча пройдет, а она все приближалась - тут явился указ о
"подтасованном" наборе - это была последняя капля; люди, еще
останавливавшиеся перед решительным и невозвратным шагом, рвались на бой.
Теперь и белые стали переходить на сторону движенья.
Приехал опять Падлевский. Подождали дни два. Набор не отменялся.
Падлевский уехал в Польшу.
Бакунин собирался в Стокгольм (совершенно независимо от экспедиции
Лапинского, о которой тогда никто не думал). Мельком Потебня и
исчез вслед за Бакуниным.
Вслед за Потебней приехал через Варшаву из Петербурга уполномоченный от
"Земли и воли". Он с негодованием рассказывал, как поляки, пригласившие его
в Варшаву, ничего не сделали. Он был первый русский, видевший начало
восстания. Он рассказал об убийстве солдат, о раненом офицере, который был
членом общества. Солдаты думали, что это предательство, и начали с
ожесточеньем бить поляков. Падлевский - главный начальник в Ковно - рвал
волосы... но боялся явно выступить против своих.
Уполномоченный был полон важности своей миссии и пригласил нас
сделаться агентами общества "Земли и воли". Я отклонил это, к крайнему
удивлению не только Бакунина, но и Ога