рева... Я сказал, что мне не нравится
это битое французское название. Уполномоченный трактовал нас так, как
комиссары Конвента 1793 трактовали генералов в дальних армиях. Мне и это не
понравилось.
- А много вас? - спросил я.
- Это трудно сказать... несколько сот человек в Петербурге и тысячи три
в провинциях.
- .Ты веришь? - спросил я потом Огарева. Он промолчал.
- Ты веришь? - спросил я Бакунина. (347)
- Конечно, он прибавил... ну, нет теперь столько, так будут потом! - и
он расхохотался.
- Это другое дело.
- В том-то все и состоит, чтоб поддержать слабые начинания; если б они
были крепки, они и не нуждались бы в нас... - заметил Огарев, в этих случаях
всегда недовольный моим скептицизмом.
- Они так и должны бы были явиться перед нами, откровенно слабыми,
желающими дружеской помощи, а не предлагать глупое агентство.
- Это молодость... - прибавил Бакунин и уехал в Швецию.
А вслед за ним уехал и Потебня. Удручительно горестно я простился с ним
- я ни одной секунды не сомневался, что он прямо идет на гибель.
...За несколько дней до отъезда Бакунина прише Мартьянов, бледнее
обыкновенного, печальнее обыкновенного; он сел в углу и молчал. Он страдал
по России и носился с мыслью о возвращении домой. Шел спор о восстании.
Мартьянов слушал молча, потом встал, собрался идти и вдруг, остановившись
передо мной, мрачно сказал мне:
- Вы не сердитесь на меня, Олександр Иванович, так ли, иначе ли, а
"Колокол"-то вы порешили. Что вам за дело мешаться в польские дела...
Поляки, может, и правы, но их дело шляхетское - не ваше. Не пожалели вы нас,
бог с вами, Олександр Иванович Попомните, что я говорил, - я-то сам не
увижу, - я ворочусь домой. Здесь мне нечего делать.
- Ни вы не поедете в Россию, ни "Колокол" не погиб, - ответил я ему.
Он молча ушел, оставляя меня под тяжелым гнетом второго пророчества и
какого-то темного сознания, что что-то ошибочное сделано.
Мартьянов как сказал, так и сделал, он воротился весной 1863 и
пошелумирать на каторгу, сосланный своим "земским царем" за любовь к России,
за веру в него.
К концу 1863 года расход "Колокола" с 2500, 2000 сошел на 500 и ни разу
не подымался далее 1000 экземпляров.
Шарлотта Корде из Орла и Даниил из крестьян были правы!
(Писано) в конце 1865 в Montreux и Лозанне.) (348)
ПРИЛОЖЕНИЕ
(ОБРАЩЕНИЕ К КОМИТЕТУ РУССКИХ ОФИЦЕРОВ В ПОЛЬШЕ)
Друзья,
С глубокой любовью и глубокой печалью провожаем мы к вам вашего
товарища; только тайная надежда, что это восстание будет отложено,
сколько-нибудь успокаивает и за вашу участь и за судьбу всего дела.
Мы понимаем, что вам нельзя не примкнуть к польскому восстанию, какое
бы оно ни было, вы искупите собой грех русского императорства; да сверх
того, оставить Польшу на побиение без всякого протеста со стороны русского
войска также имело бы свою вредную сторону безмолвно-покорного,
безнравственного участия Руси в петербургском палачестве.
Тем не менее ваше положение трагично и безвыходно. Шанса на успех мы
никакого не видим. Даже если б Варшава на один месяц была свободна, то
оказалось бы только, что вы заплатили долг своим участием в движении
национальной независимости, но что воздвигнуть русского социального знамени
Земли и воли - Польше не дано, а вы слишком малочисленны.
При теперешнем преждевременном восстании Польша, очев
это битое французское название. Уполномоченный трактовал нас так, как
комиссары Конвента 1793 трактовали генералов в дальних армиях. Мне и это не
понравилось.
- А много вас? - спросил я.
- Это трудно сказать... несколько сот человек в Петербурге и тысячи три
в провинциях.
- .Ты веришь? - спросил я потом Огарева. Он промолчал.
- Ты веришь? - спросил я Бакунина. (347)
- Конечно, он прибавил... ну, нет теперь столько, так будут потом! - и
он расхохотался.
- Это другое дело.
- В том-то все и состоит, чтоб поддержать слабые начинания; если б они
были крепки, они и не нуждались бы в нас... - заметил Огарев, в этих случаях
всегда недовольный моим скептицизмом.
- Они так и должны бы были явиться перед нами, откровенно слабыми,
желающими дружеской помощи, а не предлагать глупое агентство.
- Это молодость... - прибавил Бакунин и уехал в Швецию.
А вслед за ним уехал и Потебня. Удручительно горестно я простился с ним
- я ни одной секунды не сомневался, что он прямо идет на гибель.
...За несколько дней до отъезда Бакунина прише Мартьянов, бледнее
обыкновенного, печальнее обыкновенного; он сел в углу и молчал. Он страдал
по России и носился с мыслью о возвращении домой. Шел спор о восстании.
Мартьянов слушал молча, потом встал, собрался идти и вдруг, остановившись
передо мной, мрачно сказал мне:
- Вы не сердитесь на меня, Олександр Иванович, так ли, иначе ли, а
"Колокол"-то вы порешили. Что вам за дело мешаться в польские дела...
Поляки, может, и правы, но их дело шляхетское - не ваше. Не пожалели вы нас,
бог с вами, Олександр Иванович Попомните, что я говорил, - я-то сам не
увижу, - я ворочусь домой. Здесь мне нечего делать.
- Ни вы не поедете в Россию, ни "Колокол" не погиб, - ответил я ему.
Он молча ушел, оставляя меня под тяжелым гнетом второго пророчества и
какого-то темного сознания, что что-то ошибочное сделано.
Мартьянов как сказал, так и сделал, он воротился весной 1863 и
пошелумирать на каторгу, сосланный своим "земским царем" за любовь к России,
за веру в него.
К концу 1863 года расход "Колокола" с 2500, 2000 сошел на 500 и ни разу
не подымался далее 1000 экземпляров.
Шарлотта Корде из Орла и Даниил из крестьян были правы!
(Писано) в конце 1865 в Montreux и Лозанне.) (348)
ПРИЛОЖЕНИЕ
(ОБРАЩЕНИЕ К КОМИТЕТУ РУССКИХ ОФИЦЕРОВ В ПОЛЬШЕ)
Друзья,
С глубокой любовью и глубокой печалью провожаем мы к вам вашего
товарища; только тайная надежда, что это восстание будет отложено,
сколько-нибудь успокаивает и за вашу участь и за судьбу всего дела.
Мы понимаем, что вам нельзя не примкнуть к польскому восстанию, какое
бы оно ни было, вы искупите собой грех русского императорства; да сверх
того, оставить Польшу на побиение без всякого протеста со стороны русского
войска также имело бы свою вредную сторону безмолвно-покорного,
безнравственного участия Руси в петербургском палачестве.
Тем не менее ваше положение трагично и безвыходно. Шанса на успех мы
никакого не видим. Даже если б Варшава на один месяц была свободна, то
оказалось бы только, что вы заплатили долг своим участием в движении
национальной независимости, но что воздвигнуть русского социального знамени
Земли и воли - Польше не дано, а вы слишком малочисленны.
При теперешнем преждевременном восстании Польша, очев