найти.
Мы жили тогда в Теддингтоне - без языка не легко было добраться до нас,
и я поехал в Лондон на железную дорогу встретить его. Выходит из вагона
старый русский мужик, из зажиточных, в сером кафтане, с русской бородой,
скорее худощавый, но крепкий, мускулистый, довольно высокий и загорелый,
несет узелок в цветном платке.
- Вы Осип Семенович? - спрашиваю я.
- Я, батюшка, я... - Он подал мне руку. Кафтан распахнулся, и я увидел
на поддевке большую звезду - разумеется турецкую, русских звезд мужикам не
дают. Поддевка была синяя и оторочена широкой пестрой тесьмой, - этого я в
России не видал.
- Я такой-то, приехал вас встретить да проводить к нам.
- Что же ты это, ваше сиятельство, сам беспокоился... того?.. Ты бы
того, кого-нибудь...
- Это уж оттого, видно, что я не сиятельство. С чего же, Осип
Семенович, вы выдумали меня называть графом?
- А Христос тебя- знает, как величать - ты небось в своем деле во главе
стоишь. Ну, а я - того, человек (314) темный... ну и говорю: граф, то есть
сиятельный, то есть голова.
Не только оборот речи, но и произношение у Гончара было великорусское,
крестьянское - как у них в захолустье, окруженном иноплеменниками, так
славно сохранился язык, - трудно было б понять без старообрядческого
мирщенья. Раскол их выделил так строго, что никакое чужое влияние не
переходило за их частокол.
Гончар прожил у нас три дня. Первые дни он ничего не ел, кроме сухого
хлеба, который привез с собой, и пил одну воду. На третий день было
воскресенье; он разрешил себе стакан молока, рыбу, варенную в воде, и, если
не ошибаюсь, рюмку хереса.
Русское себе на уме, восточная хитрость, осмотрительность охотника,
сдержанность человека, привыкшего с детских лет к полному бесправию и к
соседству сильных, к врагам, долгая жизнь, проведенная в борьбе, в
настойчивом труде, в опасности, - все это так и сквозило из-за мнимо простых
черт и простых слов седого казака. Он постоянно оговаривался, употреблял
уклончивые фразы, тексты из священного писания, делал скромный вид, очень
сознательно рассказывая о своих успехах, и если иногда увлекался в рассказах
о прошлом и говорил много, то, наверное, никогда не проговорился о том, о
чем хотел молчать.
Этот закал людей на Западе почти не существует. Он не нужен, как не
нужна дамаскирная сталь для лезвия,.. В Европе все делается гуртом, массой;
человеку одиночно не нужно столько силы и осторожности.
В успех польского дела он уже не верил и говорил о своих парижских
переговорах, покачивая головой.
- Нам, конечно, где же сообразить: люди маленькие, темные, а они вон
поди как, - ну, вельможи, как следует; только эдак нрав-то легкой... Ты,
мол, Гончар, не сумлевайся: вот как справимся, мы и то и то сделаем для
тебя, например. Понимаешь?.. Ну, все будет в удовольствие. Оно точно, люди
добрые, да поди вот, когда справятся... с такой Палестиной.
Ему хотелось разузнать, какие у нас связи с раскольниками и какие опоры
в крае; ему хотелось осязать, может ли быть практическая польза в связи
старообрядцев с нами. В сущности для него было все равно - он пошел бы равно
с Польшей и Австрией, с нами и с (315) греками, с Россией или Турцией, лишь
бы это было выгодно для его некрасовцев. Он и от нас уехал, качая головой.
Написал потом два-три письма, в которых, между прочим, жаловался на
Мы жили тогда в Теддингтоне - без языка не легко было добраться до нас,
и я поехал в Лондон на железную дорогу встретить его. Выходит из вагона
старый русский мужик, из зажиточных, в сером кафтане, с русской бородой,
скорее худощавый, но крепкий, мускулистый, довольно высокий и загорелый,
несет узелок в цветном платке.
- Вы Осип Семенович? - спрашиваю я.
- Я, батюшка, я... - Он подал мне руку. Кафтан распахнулся, и я увидел
на поддевке большую звезду - разумеется турецкую, русских звезд мужикам не
дают. Поддевка была синяя и оторочена широкой пестрой тесьмой, - этого я в
России не видал.
- Я такой-то, приехал вас встретить да проводить к нам.
- Что же ты это, ваше сиятельство, сам беспокоился... того?.. Ты бы
того, кого-нибудь...
- Это уж оттого, видно, что я не сиятельство. С чего же, Осип
Семенович, вы выдумали меня называть графом?
- А Христос тебя- знает, как величать - ты небось в своем деле во главе
стоишь. Ну, а я - того, человек (314) темный... ну и говорю: граф, то есть
сиятельный, то есть голова.
Не только оборот речи, но и произношение у Гончара было великорусское,
крестьянское - как у них в захолустье, окруженном иноплеменниками, так
славно сохранился язык, - трудно было б понять без старообрядческого
мирщенья. Раскол их выделил так строго, что никакое чужое влияние не
переходило за их частокол.
Гончар прожил у нас три дня. Первые дни он ничего не ел, кроме сухого
хлеба, который привез с собой, и пил одну воду. На третий день было
воскресенье; он разрешил себе стакан молока, рыбу, варенную в воде, и, если
не ошибаюсь, рюмку хереса.
Русское себе на уме, восточная хитрость, осмотрительность охотника,
сдержанность человека, привыкшего с детских лет к полному бесправию и к
соседству сильных, к врагам, долгая жизнь, проведенная в борьбе, в
настойчивом труде, в опасности, - все это так и сквозило из-за мнимо простых
черт и простых слов седого казака. Он постоянно оговаривался, употреблял
уклончивые фразы, тексты из священного писания, делал скромный вид, очень
сознательно рассказывая о своих успехах, и если иногда увлекался в рассказах
о прошлом и говорил много, то, наверное, никогда не проговорился о том, о
чем хотел молчать.
Этот закал людей на Западе почти не существует. Он не нужен, как не
нужна дамаскирная сталь для лезвия,.. В Европе все делается гуртом, массой;
человеку одиночно не нужно столько силы и осторожности.
В успех польского дела он уже не верил и говорил о своих парижских
переговорах, покачивая головой.
- Нам, конечно, где же сообразить: люди маленькие, темные, а они вон
поди как, - ну, вельможи, как следует; только эдак нрав-то легкой... Ты,
мол, Гончар, не сумлевайся: вот как справимся, мы и то и то сделаем для
тебя, например. Понимаешь?.. Ну, все будет в удовольствие. Оно точно, люди
добрые, да поди вот, когда справятся... с такой Палестиной.
Ему хотелось разузнать, какие у нас связи с раскольниками и какие опоры
в крае; ему хотелось осязать, может ли быть практическая польза в связи
старообрядцев с нами. В сущности для него было все равно - он пошел бы равно
с Польшей и Австрией, с нами и с (315) греками, с Россией или Турцией, лишь
бы это было выгодно для его некрасовцев. Он и от нас уехал, качая головой.
Написал потом два-три письма, в которых, между прочим, жаловался на