Кельсиева, и подал вопреки нашего мнения адрес государю.
В начале 1864 поехали в Тульчу два русских офицера, оба эмигранты,
Краснопевцев и В (?). Маленькая колония сначала дружно принялась за
работу. Они учили детей и солили огурцы, чинили свои платья и копались в
огороде. Жена Кельсиева варила обед и обшивала их. Кельсиев был доволен
началом, доволен казаками и раскольниками, товарищами и турками 36.
Кельсиев писал еще нам свои юмористические рассказы о их водворении, а
уже черная рука судьбы была занесена над маленькой кучкой тульчинских
общинников. В июне месяце 1864, ровно через год после своего приезда, умер
двадцати трех лет, на руках своего брата, в злейшем тифе, Иван Кельсиев.
Смерть его была для брата страшным ударом; он сам занемог, но как-то
отходился. Письма его того времени ужасны. Дух, поддерживавший отшельников,
упал... угрюмая скука овладевала ими... начались препинания и ссоры. Гончар
писал, что Кельсиев сильно пьет; Краснопевцев застрелился; В ушел.
Дольше не мог вытерпеть Кельсиев, он взял свою жену и своих детей (у него
еще родился ребенок) и без средств, без цели отправился сначала в
Константинополь, потом в Дунайские княжества. Совершенно отрезанный от всех,
отрезанный на время даже от нас, он в это время разошелся с польской
эмиграцией в Турции. Напрасно искал он заработать кусок хлеба, с отчаянием
смотрел он на изнурение бедной женщины и детей. Деньги, которые мы посылали
иногда, не могли быть достаточны. "Случалось, что у нас вовсе не было
хлеба", - писала незадолго до своей смерти его жена. Наконец, после долгих
усилий Кельсиев нашел в Галаце место "надзирателя за шос(316)сейными
работами". Скука томила, грызла его... он не мог не винить себя в положении
семьи. Невежество дико-восточного мира оскорбляло его, он в нем чахнул и
рвался вон. Веру в раскольников он утратил, веру в поляков утратил... вера в
людей, в науку, в революцию колебалась сильней и сильнее, и можно было легко
предсказать, когда и она рухнется... Он только и мечтал, чтоб во что б ни
стало вырваться опять на свет, приехать к нам, и с ужасом видел, что ему
покинуть семью нельзя. "Если б я был один, - писал он несколько раз, - я с
дагерротипом или органом ушел бы, куда глаза глядят, и, потаскавшись по
миру, пешком явился бы в Женеву".
Помощь была близка.
"Милуша" - так звали старшую дочь - легла здоровая спать... проснулась
ночью больная; к утру умерла холерой. Через несколько дней умерла вторая
дочь; мать свезли в больницу. У ней открылась острая чахотка.
- Помнишь ли, ты когда-то мне обещал сказать, когда я буду умирать, что
это смерть. Смерть ли это?
- Смерть, друг мой, смерть.
И она еще раз улыбнулась, впала в забытье и умерла.
.
Едва Кельсиев ушел за порог, новые люди, вытесненные суровым холодом
1863, стучались у наших дверей. Они шли не из готовален наступающего
переворота, а с обрушившейся сцены, на которой они уже выступали актерами.
Они укрывались от внешней бури и ничего не искали внутри; им нужен был
временный приют, пока погода уляжется, пока снова представится возможность
идти в бой. Люди эти, очень молодые, покончили с идеями, с образованьем;
теоретические вопросы их не занимали отчасти оттого, что они у них еще не
возникали, отчасти оттого, что у них дело шло о приложении. Они были побиты
материально, но дали доказатель
В начале 1864 поехали в Тульчу два русских офицера, оба эмигранты,
Краснопевцев и В (?). Маленькая колония сначала дружно принялась за
работу. Они учили детей и солили огурцы, чинили свои платья и копались в
огороде. Жена Кельсиева варила обед и обшивала их. Кельсиев был доволен
началом, доволен казаками и раскольниками, товарищами и турками 36.
Кельсиев писал еще нам свои юмористические рассказы о их водворении, а
уже черная рука судьбы была занесена над маленькой кучкой тульчинских
общинников. В июне месяце 1864, ровно через год после своего приезда, умер
двадцати трех лет, на руках своего брата, в злейшем тифе, Иван Кельсиев.
Смерть его была для брата страшным ударом; он сам занемог, но как-то
отходился. Письма его того времени ужасны. Дух, поддерживавший отшельников,
упал... угрюмая скука овладевала ими... начались препинания и ссоры. Гончар
писал, что Кельсиев сильно пьет; Краснопевцев застрелился; В ушел.
Дольше не мог вытерпеть Кельсиев, он взял свою жену и своих детей (у него
еще родился ребенок) и без средств, без цели отправился сначала в
Константинополь, потом в Дунайские княжества. Совершенно отрезанный от всех,
отрезанный на время даже от нас, он в это время разошелся с польской
эмиграцией в Турции. Напрасно искал он заработать кусок хлеба, с отчаянием
смотрел он на изнурение бедной женщины и детей. Деньги, которые мы посылали
иногда, не могли быть достаточны. "Случалось, что у нас вовсе не было
хлеба", - писала незадолго до своей смерти его жена. Наконец, после долгих
усилий Кельсиев нашел в Галаце место "надзирателя за шос(316)сейными
работами". Скука томила, грызла его... он не мог не винить себя в положении
семьи. Невежество дико-восточного мира оскорбляло его, он в нем чахнул и
рвался вон. Веру в раскольников он утратил, веру в поляков утратил... вера в
людей, в науку, в революцию колебалась сильней и сильнее, и можно было легко
предсказать, когда и она рухнется... Он только и мечтал, чтоб во что б ни
стало вырваться опять на свет, приехать к нам, и с ужасом видел, что ему
покинуть семью нельзя. "Если б я был один, - писал он несколько раз, - я с
дагерротипом или органом ушел бы, куда глаза глядят, и, потаскавшись по
миру, пешком явился бы в Женеву".
Помощь была близка.
"Милуша" - так звали старшую дочь - легла здоровая спать... проснулась
ночью больная; к утру умерла холерой. Через несколько дней умерла вторая
дочь; мать свезли в больницу. У ней открылась острая чахотка.
- Помнишь ли, ты когда-то мне обещал сказать, когда я буду умирать, что
это смерть. Смерть ли это?
- Смерть, друг мой, смерть.
И она еще раз улыбнулась, впала в забытье и умерла.
.
Едва Кельсиев ушел за порог, новые люди, вытесненные суровым холодом
1863, стучались у наших дверей. Они шли не из готовален наступающего
переворота, а с обрушившейся сцены, на которой они уже выступали актерами.
Они укрывались от внешней бури и ничего не искали внутри; им нужен был
временный приют, пока погода уляжется, пока снова представится возможность
идти в бой. Люди эти, очень молодые, покончили с идеями, с образованьем;
теоретические вопросы их не занимали отчасти оттого, что они у них еще не
возникали, отчасти оттого, что у них дело шло о приложении. Они были побиты
материально, но дали доказатель