ок Кельсиев принялся
со страстью. То, о чем он догадывался и мечтал, то раскрывалось перед ним
фактически: грубо-наивный социализм в евангельской ризе сквозил ему в
расколе. Это было лучшее время в жизни Кельсиева; он с увлечением работал и
прибегал иногда вечером ко мне указать какую-нибудь социальную мысль
духоборцев, молокан, какое-нибудь чисто коммунистическое учение федосеевцев;
он был в восторге от их скитания по лесам, ставил идеалом своей жизни
скитаться между ними и сделаться учителем социально-христианского раскола в
Белокринице или России.
И действительно, Кельсиев был в душе "бегуном", бегуном нравственным и
практическим: его мучила тоска, неустоявшиеся мысли. На одном месте он
оставаться не мог. Он нашел работу, занятие, безбедное пропитание, но не
нашел дела, которое бы поглотило совсем его беспокойный темперамент; он был
готов покинуть все, чтоб искать его, готов был не только идти на край света,
но сделаться монахом, приняв священство без веры.
Настоящий русский человек, Кельсиев всякий месяц делал новую программу
занятий, придумывал проекты и брался за новую работу, не кончив старой.
Работал он запоем и запоем ничего не делал. Он схватывал вещи легко, но
тотчас удовлетворялся до пресыщения, из всего тянул он сразу жилы до
последнего вывода, а иногда и подальше.
Сборник о раскольниках шел успешно; он издал шесть частей, быстро
расходившихся. Правительство, видя это, позволило обнародование сведений о
старообрядцах. То же случилось с переводом библии. Перевод с еврейского не
удался. Кельсиев попробовал сде(311)дать un tour de force 33 и перевести
"слово в слово", несмотря на то, что грамматические формы семитических
языков вовсе не совпадают со славянскими. Тем не меньше выпущенные ливрезоны
34 разошлись мгновенно, и святейший синод, испугавшись заграничного издания,
благословил печатание старого завета на русском языке. Эти обратные победы
никогда никем Не были поставлены в crйdit нашего станка.
В конце 1861 Кельсиев отправился в Москву с целью завести прочные связи
с раскольниками. Поездку эту он когда-нибудь должен сам рассказать. Она
невероятна, невозможна, а на деле действительно была. В этой поездке отвага
граничит с безумием; в ней опрометчивость почти преступная, но уж, конечно,
не я буду его винить в ней. Неосторожная болтовня за границей могла сделать
много бед. Но к делу и оценке самой поездки это не идет.
Возвратясь в Лондон, он принялся, по требованию Трюбнера, за
составление русской грамматики для англичан и за перевод какой-то финансовой
книги. Ни того, ни другого он не кончил: путешествие сгубило его последний
Sitzfleisch 35 - он тяготился работой, впадал в ипохондрию, унывал; а работа
была нужна: денег опять не было ни гроша. К тому же и новый червь начинал
точить его. Успех поездки, бесспорно доказанная отвага, таинственные
переговоры, победа над опасностями раздули и в его груди без того сильную
струю самолюбья; обратно Цезарю, Дон Карлосу и Вадиму Пассеку Кельсиев,
запуская руки в свои густые волосы, говорил, покачивая грустно головой:
- Еще нету тридцати лет - и уже такая ответственность взята мною на
плечи.
Из всего этого легко можно было понять, что грамматики он не кончит, а
уйдет. Он и ушел. Ушел он в Турцию, с твердым намерением еще больше
сблизиться с раскольниками, составить новые связи и, если
со страстью. То, о чем он догадывался и мечтал, то раскрывалось перед ним
фактически: грубо-наивный социализм в евангельской ризе сквозил ему в
расколе. Это было лучшее время в жизни Кельсиева; он с увлечением работал и
прибегал иногда вечером ко мне указать какую-нибудь социальную мысль
духоборцев, молокан, какое-нибудь чисто коммунистическое учение федосеевцев;
он был в восторге от их скитания по лесам, ставил идеалом своей жизни
скитаться между ними и сделаться учителем социально-христианского раскола в
Белокринице или России.
И действительно, Кельсиев был в душе "бегуном", бегуном нравственным и
практическим: его мучила тоска, неустоявшиеся мысли. На одном месте он
оставаться не мог. Он нашел работу, занятие, безбедное пропитание, но не
нашел дела, которое бы поглотило совсем его беспокойный темперамент; он был
готов покинуть все, чтоб искать его, готов был не только идти на край света,
но сделаться монахом, приняв священство без веры.
Настоящий русский человек, Кельсиев всякий месяц делал новую программу
занятий, придумывал проекты и брался за новую работу, не кончив старой.
Работал он запоем и запоем ничего не делал. Он схватывал вещи легко, но
тотчас удовлетворялся до пресыщения, из всего тянул он сразу жилы до
последнего вывода, а иногда и подальше.
Сборник о раскольниках шел успешно; он издал шесть частей, быстро
расходившихся. Правительство, видя это, позволило обнародование сведений о
старообрядцах. То же случилось с переводом библии. Перевод с еврейского не
удался. Кельсиев попробовал сде(311)дать un tour de force 33 и перевести
"слово в слово", несмотря на то, что грамматические формы семитических
языков вовсе не совпадают со славянскими. Тем не меньше выпущенные ливрезоны
34 разошлись мгновенно, и святейший синод, испугавшись заграничного издания,
благословил печатание старого завета на русском языке. Эти обратные победы
никогда никем Не были поставлены в crйdit нашего станка.
В конце 1861 Кельсиев отправился в Москву с целью завести прочные связи
с раскольниками. Поездку эту он когда-нибудь должен сам рассказать. Она
невероятна, невозможна, а на деле действительно была. В этой поездке отвага
граничит с безумием; в ней опрометчивость почти преступная, но уж, конечно,
не я буду его винить в ней. Неосторожная болтовня за границей могла сделать
много бед. Но к делу и оценке самой поездки это не идет.
Возвратясь в Лондон, он принялся, по требованию Трюбнера, за
составление русской грамматики для англичан и за перевод какой-то финансовой
книги. Ни того, ни другого он не кончил: путешествие сгубило его последний
Sitzfleisch 35 - он тяготился работой, впадал в ипохондрию, унывал; а работа
была нужна: денег опять не было ни гроша. К тому же и новый червь начинал
точить его. Успех поездки, бесспорно доказанная отвага, таинственные
переговоры, победа над опасностями раздули и в его груди без того сильную
струю самолюбья; обратно Цезарю, Дон Карлосу и Вадиму Пассеку Кельсиев,
запуская руки в свои густые волосы, говорил, покачивая грустно головой:
- Еще нету тридцати лет - и уже такая ответственность взята мною на
плечи.
Из всего этого легко можно было понять, что грамматики он не кончит, а
уйдет. Он и ушел. Ушел он в Турцию, с твердым намерением еще больше
сблизиться с раскольниками, составить новые связи и, если