возможно, остаться
там и начать проповедь вольной церкви и общинного житья. Я писал ему длинное
письмо, убеждая его не ездить, а продолжать работу. Но страсть (312) к
скитанью, желание подвига и великой судьбы, мерещившейся ему, были сильнее,
и он уехал.
Он и Мартьянов исчезают почти в одно время. Один, чтоб, после ряда
несчастий и испытаний, хоронить своих и потеряться между Яссами и Галацом,
другой, чтоб схоронить себя на каторжной работе, куда его сослала
неслыханная тупость царя и неслыханная злоба мстящих помещиков-сенаторов.
После них являются на сцену люди другого чекана. Наша общественная
метаморфоза, не имея большой глубины и захватывая очень тонкий слой, быстро
изменяет и изнашивает формы и цветы.
Между Энгельсоном и Кельсиевым - уже целая формация, как между нами и
Энгельсоном. Энгельсов .был человек сломленный, оскорбленный; зло, сделанное
ему всей средой, миазмы, которыми он дышал с детства, изуродовали его. Луч
света скользнул по нем и отогрел его года за три до его смерти, когда уже
неостанавливаемый недуг грыз его грудь. Кельсиев, тоже помятый и попорченный
средой, явился, однако, без отчаяния и устали; оставаясь за границей, он не
просто шел на покой, не просто бежал без оглядки от тяжести: он шел куда-то.
Куда - этого он не знал (и тут всего ярче выразился видовой оттенок его
пласта), определенной цели он не имел; он ее искал и покамест осматривался и
приводил в порядок, а пожалуй и в беспорядок, всю массу идей, захваченных в
школе, книгах и жизни. Внутри у него шла ломка, о которой мы говорили, и она
для него была существенным вопросом, которым он жил, выжидая или такого
дела, которое поглотило бы его, или такую мысль, которой бы он отдался.
Теперь воротимся к Кельсиеву. Потаскавшись в Турции, Кельсиев решился
поселиться в Тульче; там он хотел учредить средоточие своей пропаганды между
раскольниками, школу для казацких детей и сделать опыт общинной жизни, в
которой прибыль и убыль должна была падать на всех, чистая и нечистая,
легкая и трудная работа обделываться всеми. Дешевизна помещенья и съестных
припасов делали опыт возможным. Он сблизился с старым атаманом некрасовцев,
с Гончаром, и вначале превозносил его до небес. Летом 1863 подъехал к нему
его меньшой брат Иван, прекрасный, даровитый юноша. Он был по студентскому
делу выслан из (313) Москвы в Пермь, там попался к негодяю губернатору,
который его теснил. Потом его опять вызвали в Москву для каких-то показаний
- ему грозила ссылка далее Перми. Он бежал из частного дома и пробрался
через Константинополь в Тульчу. Старший брат был чрезвычайно рад ему, он
искал товарищей и, наконец, звал жену, которая рвалась к нему и жила на
нашем попеченье в Теддингтоне. Пока мы ее снаряжали, явился в
Лондон и сам Гончар.
Хитрый старик, почуявший смуты и войны, вышел из своей берлоги понюхать
воздух и посмотреть, чего откуда можно ждать, то есть с кем идти и против
кого. Не зная ни одного слова, кроме по-русски и турецки, он отправился в
Марсель и оттуда в Париж. В Париже он виделся с Чарторижским и Замойским,
говорят даже, что его возили к Наполеону; от него я этого не слыхал.
Переговоры ни к чему не привели, - и седой казак, качая головой и щуря
лукавыми глазами, написал каракульками семнадцатого столетия ко мне письмо,
в котором, называя меня "графом", спрашивал, может ли приехать к нам и как
нас
там и начать проповедь вольной церкви и общинного житья. Я писал ему длинное
письмо, убеждая его не ездить, а продолжать работу. Но страсть (312) к
скитанью, желание подвига и великой судьбы, мерещившейся ему, были сильнее,
и он уехал.
Он и Мартьянов исчезают почти в одно время. Один, чтоб, после ряда
несчастий и испытаний, хоронить своих и потеряться между Яссами и Галацом,
другой, чтоб схоронить себя на каторжной работе, куда его сослала
неслыханная тупость царя и неслыханная злоба мстящих помещиков-сенаторов.
После них являются на сцену люди другого чекана. Наша общественная
метаморфоза, не имея большой глубины и захватывая очень тонкий слой, быстро
изменяет и изнашивает формы и цветы.
Между Энгельсоном и Кельсиевым - уже целая формация, как между нами и
Энгельсоном. Энгельсов .был человек сломленный, оскорбленный; зло, сделанное
ему всей средой, миазмы, которыми он дышал с детства, изуродовали его. Луч
света скользнул по нем и отогрел его года за три до его смерти, когда уже
неостанавливаемый недуг грыз его грудь. Кельсиев, тоже помятый и попорченный
средой, явился, однако, без отчаяния и устали; оставаясь за границей, он не
просто шел на покой, не просто бежал без оглядки от тяжести: он шел куда-то.
Куда - этого он не знал (и тут всего ярче выразился видовой оттенок его
пласта), определенной цели он не имел; он ее искал и покамест осматривался и
приводил в порядок, а пожалуй и в беспорядок, всю массу идей, захваченных в
школе, книгах и жизни. Внутри у него шла ломка, о которой мы говорили, и она
для него была существенным вопросом, которым он жил, выжидая или такого
дела, которое поглотило бы его, или такую мысль, которой бы он отдался.
Теперь воротимся к Кельсиеву. Потаскавшись в Турции, Кельсиев решился
поселиться в Тульче; там он хотел учредить средоточие своей пропаганды между
раскольниками, школу для казацких детей и сделать опыт общинной жизни, в
которой прибыль и убыль должна была падать на всех, чистая и нечистая,
легкая и трудная работа обделываться всеми. Дешевизна помещенья и съестных
припасов делали опыт возможным. Он сблизился с старым атаманом некрасовцев,
с Гончаром, и вначале превозносил его до небес. Летом 1863 подъехал к нему
его меньшой брат Иван, прекрасный, даровитый юноша. Он был по студентскому
делу выслан из (313) Москвы в Пермь, там попался к негодяю губернатору,
который его теснил. Потом его опять вызвали в Москву для каких-то показаний
- ему грозила ссылка далее Перми. Он бежал из частного дома и пробрался
через Константинополь в Тульчу. Старший брат был чрезвычайно рад ему, он
искал товарищей и, наконец, звал жену, которая рвалась к нему и жила на
нашем попеченье в Теддингтоне. Пока мы ее снаряжали, явился в
Лондон и сам Гончар.
Хитрый старик, почуявший смуты и войны, вышел из своей берлоги понюхать
воздух и посмотреть, чего откуда можно ждать, то есть с кем идти и против
кого. Не зная ни одного слова, кроме по-русски и турецки, он отправился в
Марсель и оттуда в Париж. В Париже он виделся с Чарторижским и Замойским,
говорят даже, что его возили к Наполеону; от него я этого не слыхал.
Переговоры ни к чему не привели, - и седой казак, качая головой и щуря
лукавыми глазами, написал каракульками семнадцатого столетия ко мне письмо,
в котором, называя меня "графом", спрашивал, может ли приехать к нам и как
нас