тавало воздуха в этой спертой атмосфере. Мы,
избаловавшись другими размерами, - задыхались!
К тому же, если они и знали известный слой Петербурга, то России вовсе
не знали и, искренно желая сблизиться с народом, сближались с ним книжно и
теоретически.
Общее между нами было слишком обще. Вместе идти, служить, по
французскому выражению, вместе что-нибудь делать мы могли, но вместе стоять
и жить сложа руки было трудно. О серьезном влиянии и думать было нечего.
Болезненное и очень бесцеремонное самолюбие давно закусило удила 42, Иногда,
правда, они требовали (319) программы, руководства, но, при всей
искренности, это было не в самом деле. Они ждали, чтоб мы формулировали их
собственное мнение, и только в том случае соглашались, когда высказанное
нами нисколько не противуречило ему. На нас они смотрели как на почтенных
инвалидов, как на прошедшее и наивно дивились, что мы еще не очень отстали
от них.
Я всегда и во всем боялся "пуще всех печалей" мезальянсов, всегда их
допускал долею по гуманности, долею по небрежности и всегда страдал от них.
Предвидеть бело немудрено, что новые связи долго не продержатся, что
рано или поздно они разорвутся и что этот разрыв, взяв в расчет шероховатый
характер новых приятелей, - не обойдется без дурных последствий.
Вопрос, на котором покачнулись шаткие отношения, был именно тот старый
вопрос, на котором обыкновенно разрываются знакомства, сшитые гнилыми
нитками. - Я говорю о деньгах. Не зная вовсе ни моих средств, ни моих жертв,
они делали на меня требования, которые удовлетворять я не считал
справедливым. Если я мог через все невзгоды, без малейшей поддержки,
провести лет пятнадцать русскую пропаганду, то я мог это сделать, налагая
меру и границу на другие траты. Новые знакомые находили, что все, делаемое
мною, мало, и с негодованием смотрели на человека, прикидывающегося
социалистом, и не раздающего своего достояния на дуван 43 людям, не
работающим, яо желающим деньги. Очевидно, они стояли еще на непрактической
точке зрения христианской милостыни и добровольной нищеты, принимая ее за
практический социализм.
Опыты собрания "Общего фонда" не дали важных результатов. Русские не
любят давать денег на общее дело, если при нем нет сооружения церкви, обеда,
попойки и высшего одобряющего начальства.
В самый разгар эмигрантского безденежья разнесся слух, что у меня есть
какая-то сумма денег, врученная мне для пропаганды. (320)
Молодым людям казалось справедливым ее у меня отобрать.
Для того чтоб понять это, следует рассказать об одном странном случае,
бывшем в 1858 году. Одним утром я получил записку, очень короткую, от
какого-то незнакомого русского; он писал мне, что имеет "необходимость меня
видеть", и просил назначить время. Я в это время шел в Лондон, а потому
вместо всякого ответа зашел сам в Саблоньер-отель и спросил его. Он был
дома. Молодой человек с видом кадета, застенчивый, очень невеселый и с
особой наружностью, довольно топорно отделанной, седьмых-восьмых сыновей
степных помещиков. Очень неразговорчивый, он почти все мол- чал; видно было,
что у него что-то на душе, но он не дошел до возможности высказать, что.
Я ушел, пригласивши его дни через два-три обедать. Прежде этого я его
встретил на улице.
- Можно с вами идти? - спросил он.
- Конечно, - не мне с вами опасно, а ва
избаловавшись другими размерами, - задыхались!
К тому же, если они и знали известный слой Петербурга, то России вовсе
не знали и, искренно желая сблизиться с народом, сближались с ним книжно и
теоретически.
Общее между нами было слишком обще. Вместе идти, служить, по
французскому выражению, вместе что-нибудь делать мы могли, но вместе стоять
и жить сложа руки было трудно. О серьезном влиянии и думать было нечего.
Болезненное и очень бесцеремонное самолюбие давно закусило удила 42, Иногда,
правда, они требовали (319) программы, руководства, но, при всей
искренности, это было не в самом деле. Они ждали, чтоб мы формулировали их
собственное мнение, и только в том случае соглашались, когда высказанное
нами нисколько не противуречило ему. На нас они смотрели как на почтенных
инвалидов, как на прошедшее и наивно дивились, что мы еще не очень отстали
от них.
Я всегда и во всем боялся "пуще всех печалей" мезальянсов, всегда их
допускал долею по гуманности, долею по небрежности и всегда страдал от них.
Предвидеть бело немудрено, что новые связи долго не продержатся, что
рано или поздно они разорвутся и что этот разрыв, взяв в расчет шероховатый
характер новых приятелей, - не обойдется без дурных последствий.
Вопрос, на котором покачнулись шаткие отношения, был именно тот старый
вопрос, на котором обыкновенно разрываются знакомства, сшитые гнилыми
нитками. - Я говорю о деньгах. Не зная вовсе ни моих средств, ни моих жертв,
они делали на меня требования, которые удовлетворять я не считал
справедливым. Если я мог через все невзгоды, без малейшей поддержки,
провести лет пятнадцать русскую пропаганду, то я мог это сделать, налагая
меру и границу на другие траты. Новые знакомые находили, что все, делаемое
мною, мало, и с негодованием смотрели на человека, прикидывающегося
социалистом, и не раздающего своего достояния на дуван 43 людям, не
работающим, яо желающим деньги. Очевидно, они стояли еще на непрактической
точке зрения христианской милостыни и добровольной нищеты, принимая ее за
практический социализм.
Опыты собрания "Общего фонда" не дали важных результатов. Русские не
любят давать денег на общее дело, если при нем нет сооружения церкви, обеда,
попойки и высшего одобряющего начальства.
В самый разгар эмигрантского безденежья разнесся слух, что у меня есть
какая-то сумма денег, врученная мне для пропаганды. (320)
Молодым людям казалось справедливым ее у меня отобрать.
Для того чтоб понять это, следует рассказать об одном странном случае,
бывшем в 1858 году. Одним утром я получил записку, очень короткую, от
какого-то незнакомого русского; он писал мне, что имеет "необходимость меня
видеть", и просил назначить время. Я в это время шел в Лондон, а потому
вместо всякого ответа зашел сам в Саблоньер-отель и спросил его. Он был
дома. Молодой человек с видом кадета, застенчивый, очень невеселый и с
особой наружностью, довольно топорно отделанной, седьмых-восьмых сыновей
степных помещиков. Очень неразговорчивый, он почти все мол- чал; видно было,
что у него что-то на душе, но он не дошел до возможности высказать, что.
Я ушел, пригласивши его дни через два-три обедать. Прежде этого я его
встретил на улице.
- Можно с вами идти? - спросил он.
- Конечно, - не мне с вами опасно, а ва