ли?
Говорят, что один из гостей телеграфировал тотчас в Петербург.
Ветошникова схватили на пароходе - остальное известно.
В заключенье этого печального сказанья скажу о человеке, вскользь
упомянутом мною и которого пройти мимо не следует. Я говорю о Кельсиеве.
В 1859 году получил я первое письмо от него.
. В.И. Кельсиев
Имя В. Кельсиева приобрело в последнее время печальную известность...
быстрота внутренней и скорость внешней перемены, удачность раскаяния,
неотлагаемая потребность всенародной исповеди и ее странная усеченность,
бестактность рассказа, неуместная смешливость рядом с неприличной - в
кающемся и прощенном - развязностью - все это, при непривычке нашего
общества к крутым и гласным превращениям, - вооружило против него лучшую
часть нашей журналистики. Кельсиеву хотелось во что бы ни стало занимать
собою публику; он и накупился на видное место мишени, в которую каждый
бросает камень, не жалея. Я далек от того, чтоб порицать нетерпимость,
которую показала в этом случае наша дремлющая литература. Негодование это
свидетельствует о том, что много свежих, неиспорченных сил уцелели у нас,
несмотря на черную полосу нравственной неурядицы и безнравственного слова.
Негодование, опрокинувшееся на Кельсиева, - то самое, которое некогда не
пощадило Пушкина за одно или два стихотворения и отвернулось от Гоголя за
его "Переписку с друзьями". (306)
Бросать в Кельсиева камнем лишнее, в него и так брошена целая мостовая.
Я хочу передать другим и напомнить ему, каким он явился к нам в Лондон и
каким уехал во второй раз в Турцию.
Пусть он сравнит самые тяжелые минуты тогдашней жизни с лучшими своей
теперичнои карьеры.
Страницы эти писаны прежде раскаянья и покаянья, прежде метемпсихозы и
метаморфозы. Я в них ничего не переменил и добавил только отрывки из писем.
В моем беглом очерке Кельсиев представлен так, как он остался в памяти до
его появления на лодке в Скулянскую таможню в качестве запрещенного товара,
просящего конфискации и поступления по законам.
Письмо от Кельсиева было из Плимута. Он туда приплыл на пароходе
Североамериканской компании и отправился куда-то, в Ситку или Уналашку на
службу. Поживши в Плимуте, ему расхотелось ехать на Алеутские острова, и он
писал ко мне, спрашивая, можно ли ему найти пропитание в Лондоне. Он успел
уже в Плимуте познакомиться с какими-то теологами и сообщал мне, что они
обратили его внимание на замечательные истолкования пророчеств. Я
предостерег его от английских клержименов 30 и звал в Лондон, "если он
действительно хочет работать".
Недели через две он явился. Молодой, довольно высокий, худой,
болезненный, с четвероугольным черепом, с шапкой волос на голове - он мне
напоминал (не волосами, тот был плешив), - а всем существом своим
Энгельсона, и действительно он очень многим был похож на него. С первого
взгляда можно было заметить много неустроенного и неустоявшегося, но ничего
пошлого. Видно было, что он вышел на волю из всех опек и крепостей, - но еще
не приписался ни к какому делу и обществу - цеха не имел. Он был гораздо
моложе Энгельсона, но все же принадлежал к позднейшей ширинге петрашевцев и
имел часть их достоинств и все недостатки: учился всему на свете и ничему не
научился дотла, читал всякую всячину и надо всем ломал довольно бесплодно
голову. От постоян
Говорят, что один из гостей телеграфировал тотчас в Петербург.
Ветошникова схватили на пароходе - остальное известно.
В заключенье этого печального сказанья скажу о человеке, вскользь
упомянутом мною и которого пройти мимо не следует. Я говорю о Кельсиеве.
В 1859 году получил я первое письмо от него.
. В.И. Кельсиев
Имя В. Кельсиева приобрело в последнее время печальную известность...
быстрота внутренней и скорость внешней перемены, удачность раскаяния,
неотлагаемая потребность всенародной исповеди и ее странная усеченность,
бестактность рассказа, неуместная смешливость рядом с неприличной - в
кающемся и прощенном - развязностью - все это, при непривычке нашего
общества к крутым и гласным превращениям, - вооружило против него лучшую
часть нашей журналистики. Кельсиеву хотелось во что бы ни стало занимать
собою публику; он и накупился на видное место мишени, в которую каждый
бросает камень, не жалея. Я далек от того, чтоб порицать нетерпимость,
которую показала в этом случае наша дремлющая литература. Негодование это
свидетельствует о том, что много свежих, неиспорченных сил уцелели у нас,
несмотря на черную полосу нравственной неурядицы и безнравственного слова.
Негодование, опрокинувшееся на Кельсиева, - то самое, которое некогда не
пощадило Пушкина за одно или два стихотворения и отвернулось от Гоголя за
его "Переписку с друзьями". (306)
Бросать в Кельсиева камнем лишнее, в него и так брошена целая мостовая.
Я хочу передать другим и напомнить ему, каким он явился к нам в Лондон и
каким уехал во второй раз в Турцию.
Пусть он сравнит самые тяжелые минуты тогдашней жизни с лучшими своей
теперичнои карьеры.
Страницы эти писаны прежде раскаянья и покаянья, прежде метемпсихозы и
метаморфозы. Я в них ничего не переменил и добавил только отрывки из писем.
В моем беглом очерке Кельсиев представлен так, как он остался в памяти до
его появления на лодке в Скулянскую таможню в качестве запрещенного товара,
просящего конфискации и поступления по законам.
Письмо от Кельсиева было из Плимута. Он туда приплыл на пароходе
Североамериканской компании и отправился куда-то, в Ситку или Уналашку на
службу. Поживши в Плимуте, ему расхотелось ехать на Алеутские острова, и он
писал ко мне, спрашивая, можно ли ему найти пропитание в Лондоне. Он успел
уже в Плимуте познакомиться с какими-то теологами и сообщал мне, что они
обратили его внимание на замечательные истолкования пророчеств. Я
предостерег его от английских клержименов 30 и звал в Лондон, "если он
действительно хочет работать".
Недели через две он явился. Молодой, довольно высокий, худой,
болезненный, с четвероугольным черепом, с шапкой волос на голове - он мне
напоминал (не волосами, тот был плешив), - а всем существом своим
Энгельсона, и действительно он очень многим был похож на него. С первого
взгляда можно было заметить много неустроенного и неустоявшегося, но ничего
пошлого. Видно было, что он вышел на волю из всех опек и крепостей, - но еще
не приписался ни к какому делу и обществу - цеха не имел. Он был гораздо
моложе Энгельсона, но все же принадлежал к позднейшей ширинге петрашевцев и
имел часть их достоинств и все недостатки: учился всему на свете и ничему не
научился дотла, читал всякую всячину и надо всем ломал довольно бесплодно
голову. От постоян