ехать в Россию, что он гордо предложил
Голицыну - пистолет и жеребий, кому стрелять.
Если это было, то пистолет, наверное, не был заряжен. Последние деньги
князя пошли на усмирение спартаковского восстания - и он все-таки, наконец,
попал, как и следовало ожидать, в тюрьму за долги. Другого посадили бы - и
дело в шляпе, - с Голицыным и это не могло сойти просто с рук.
Полисмен привозил его ежедневно в Cremorne gar-dens, часу в восьмом;
там он дирижировал, для удовольствия лореток всего Лондона, концерт, и с
последним взмахом скипетра из слоновой кости незаметный полицейский вырастал
из-под земли и не покидал князя до каба, который вез узника в черном фраке и
белых перчатках в тюрьму. Прощаясь со мной в саду, у него были слезы на
глазах. Бедный князь, другой смеялся бы над этим, но он брал к сердцу свое в
неволю заключенье, Родные как-то выкупили его. Потом правительство позволило
ему возвратиться в Россию - и отправили его сначала на житье в Ярославль,
где он мог дирижировать духовные концерты вместе с Фелинским, варшавским
архиереем. Правительство для него было добрее его отца - тертый калач не
меньше сына, он ему советовал идти в монастырь... Хорошо знал сына отец - а
ведь сам был до того музыкант, что Бетховен посвятил ему одну из симфоний.
За пышной фигурой ассирийского бога, тучного Аполлона-вола, не должно
забывать ряд других русских странностей.
Я не говорю о мелькающих тенях, как "колонель рюс", но о тех, которые,
причаленные разными превратностями судьбы, - приостанавливались надолго в
Лондоне, вроде того чиновника военного интендантства, (301) который,
запутавшись в делах и долгах, бросился в Неву, утонул.., и всплыл в Лондоне
изгнанником, в шубе, и меховом картузе, которые не покидал, несмотря на
сырую теплоту лондонской зимы. Вроде моего друга Ивана Ивановича Савича,
которого англичане звали Севидлс, который весь, целиком, с своими
антецедентами и будущностью, с какой-то мездрой вместе волос на голове, так
и просится в мою галерею русских редкостей.
Лейб-гвардии Павловского полка офицер в отставке, он жил себе да жил в
странах заморских и дожил до февральской революции - тут он испугался и стал
на себя смотреть как на преступника - не то, чтоб его мучила совесть, но
мучила мысль о жандармах, которые его встретят на границе, казематах,
тройке, снеге... - .и решился отложить возвращение. Вдруг весть о том, что
его брата взяли по делу Шевченки, - сделалось в самом деле что-то опасно, и
он тотчас решился ехать. В это время я с ним познакомился в Ницце.
Отправился Савич, купивши на дорогу крошечную скляночку яду, которую,
переезжая границу, хотел как-то укрепить в дупле пустого зуба и раскусить в
случае ареста.
По мере приближения к родине страх все возрастал и в Берлине дошел до
удушающей боли, однако Савич переломил себя и сел в вагон. Станций на пять
его стало - далее он не мог. Машина брала воду; он под совершенно другим
предлогом вышел из вагона... Машина свистнула, поезд двинулся без Савнча -
того-то ему и было надобно. Оставив чемодан свой на произвол судьбы, он с
первым обратным поездом возвратился в Берлин, Оттуда телеграфировал о
чемодане и пошел визировать свой пасс в Гамбург, "Вчера ехали в Россию,
сегодня в Гамбург", - заметил полицейский, вовсе не отказывая в визе.
Перепуганный Савич сказал ему:
Письма - я получил п
Голицыну - пистолет и жеребий, кому стрелять.
Если это было, то пистолет, наверное, не был заряжен. Последние деньги
князя пошли на усмирение спартаковского восстания - и он все-таки, наконец,
попал, как и следовало ожидать, в тюрьму за долги. Другого посадили бы - и
дело в шляпе, - с Голицыным и это не могло сойти просто с рук.
Полисмен привозил его ежедневно в Cremorne gar-dens, часу в восьмом;
там он дирижировал, для удовольствия лореток всего Лондона, концерт, и с
последним взмахом скипетра из слоновой кости незаметный полицейский вырастал
из-под земли и не покидал князя до каба, который вез узника в черном фраке и
белых перчатках в тюрьму. Прощаясь со мной в саду, у него были слезы на
глазах. Бедный князь, другой смеялся бы над этим, но он брал к сердцу свое в
неволю заключенье, Родные как-то выкупили его. Потом правительство позволило
ему возвратиться в Россию - и отправили его сначала на житье в Ярославль,
где он мог дирижировать духовные концерты вместе с Фелинским, варшавским
архиереем. Правительство для него было добрее его отца - тертый калач не
меньше сына, он ему советовал идти в монастырь... Хорошо знал сына отец - а
ведь сам был до того музыкант, что Бетховен посвятил ему одну из симфоний.
За пышной фигурой ассирийского бога, тучного Аполлона-вола, не должно
забывать ряд других русских странностей.
Я не говорю о мелькающих тенях, как "колонель рюс", но о тех, которые,
причаленные разными превратностями судьбы, - приостанавливались надолго в
Лондоне, вроде того чиновника военного интендантства, (301) который,
запутавшись в делах и долгах, бросился в Неву, утонул.., и всплыл в Лондоне
изгнанником, в шубе, и меховом картузе, которые не покидал, несмотря на
сырую теплоту лондонской зимы. Вроде моего друга Ивана Ивановича Савича,
которого англичане звали Севидлс, который весь, целиком, с своими
антецедентами и будущностью, с какой-то мездрой вместе волос на голове, так
и просится в мою галерею русских редкостей.
Лейб-гвардии Павловского полка офицер в отставке, он жил себе да жил в
странах заморских и дожил до февральской революции - тут он испугался и стал
на себя смотреть как на преступника - не то, чтоб его мучила совесть, но
мучила мысль о жандармах, которые его встретят на границе, казематах,
тройке, снеге... - .и решился отложить возвращение. Вдруг весть о том, что
его брата взяли по делу Шевченки, - сделалось в самом деле что-то опасно, и
он тотчас решился ехать. В это время я с ним познакомился в Ницце.
Отправился Савич, купивши на дорогу крошечную скляночку яду, которую,
переезжая границу, хотел как-то укрепить в дупле пустого зуба и раскусить в
случае ареста.
По мере приближения к родине страх все возрастал и в Берлине дошел до
удушающей боли, однако Савич переломил себя и сел в вагон. Станций на пять
его стало - далее он не мог. Машина брала воду; он под совершенно другим
предлогом вышел из вагона... Машина свистнула, поезд двинулся без Савнча -
того-то ему и было надобно. Оставив чемодан свой на произвол судьбы, он с
первым обратным поездом возвратился в Берлин, Оттуда телеграфировал о
чемодане и пошел визировать свой пасс в Гамбург, "Вчера ехали в Россию,
сегодня в Гамбург", - заметил полицейский, вовсе не отказывая в визе.
Перепуганный Савич сказал ему:
Письма - я получил п