исьма", и, вероятно, у него был такой вид, что со
стороны прусского чиновника просто упущение по службе, что он его не
арестовал. Затем Савич, спасаясь, никем не преследуемый, как Людвиг-Филипп,
приехал в Лондон. В Лондоне для него началась, как для тысячи и тысячи
других, тяжелая жизнь; он годы честно и твердо боролся с нуждой. Но и ему
судьба определила комический бортик ко всем трагическим событиям. Он решился
давать уроки математики, черченью и даже французскому языку (для англичан).
(382)
Посоветовавшись с тем и другим, он увидел, что без объявления или
карточек не обойдется.
"Но вот беда: как взглянет на это русское правительство..." - думал я,
думал, да и напечатал анонимные карточки.
Долго я не мог нарадоваться на это великое изобретение - мне в голову
не приходила возможность визитной карточки без имени.
С своими анонимными карточка ми, с большой настойчивостью труда и
страшной бережливостью (он живал дни целые картофелем и хлебом) он
сдвинул-таки свою барку с мели, стал заниматься торговым комиссионерством, и
дела его пошли успешно.
И это именно в то время, когда дела другого лейб-гвардии павловского
офицера пошли отвратительно. Разбитый, обкраденный, обманутый, одураченный,
шеф Павловского полка отошел в вечность. Пошли льготы, амнистии. Захотелось
и Савичу воспользоваться царскими милостями, и вот он пашет к Бруннову
письмо и спрашивает, подходит ли он под амнистию. Через месяц времени
приглашают Савича в посольство. "Дело-то, - думал он, - не так просто -
месяц думали".
- Мы получили ответ, - говорит ему старший секретарь" - Вы нехотя
поставили министерство в затруднение: ничего об вас нет. Оно сносилось с
министром внутренних дел, и у него не могут найти никакого дела об вас.
Скажите нам просто, что с вами было - не может же быть ничего важного!..
- Да в сорок девятом году мой брат был арестован и потом сослан.
- Ну?
- Больше ничего.
"Нет, - подумал Николаи, - шалит", - и сказал Савичу, что, если так,
министерство снова наведет справки. Прошли месяца два. Я воображаю, что было
в эти два месяца в Петербурге... отношения, сообщения, конфиденциальные
справки, секретные запросы из министерства I" III отделение, из III
отделения в министерство, справки у харьковского генерал-губернатора...
выговоры, замечания... а дела о Савиче найти не могли. Так министерство И
сообщило в Лондон.
Посылает за Савичем сам Бруннов. (303)
- Вот, - говорит, - смотрите ответ. Нигде ничего об вас - скажите, по
какому вы делу замешаны?
- Мой брат...
- Все это я слышал, да вы-то сами по какому делу?
- Больше ничего не было.
Бруннов, от рождения ничему не удивлявшийся, удивился.
- Так отчего же вы просите прощенья, когда вы ничего не сделали...
- Я думал, что все же лучше...
- Стало, просто-напросто вам не амнистия нужна, а паспорт.
И Бруннов велел выдать пасс.
На радостях Савич прискакал к нам.
Рассказав подробно всю историю о том, как он добился амнистии, он взял
Огар под руку и увел в сад.
- Дайте мне, бога ради, совет, - сказал он ему. - Александр Иванович
все смеется надо мной... такой уж нрав у него; но у вас сердце доброе.
Скажите мне откровенно: думаете вы, что я могу безопасно ехать Веной?
Огарев не поддержал доброго мнения и расхохотался. Да что Огар, - я
воображаю, как Бруннов и Николаи минуты на
стороны прусского чиновника просто упущение по службе, что он его не
арестовал. Затем Савич, спасаясь, никем не преследуемый, как Людвиг-Филипп,
приехал в Лондон. В Лондоне для него началась, как для тысячи и тысячи
других, тяжелая жизнь; он годы честно и твердо боролся с нуждой. Но и ему
судьба определила комический бортик ко всем трагическим событиям. Он решился
давать уроки математики, черченью и даже французскому языку (для англичан).
(382)
Посоветовавшись с тем и другим, он увидел, что без объявления или
карточек не обойдется.
"Но вот беда: как взглянет на это русское правительство..." - думал я,
думал, да и напечатал анонимные карточки.
Долго я не мог нарадоваться на это великое изобретение - мне в голову
не приходила возможность визитной карточки без имени.
С своими анонимными карточка ми, с большой настойчивостью труда и
страшной бережливостью (он живал дни целые картофелем и хлебом) он
сдвинул-таки свою барку с мели, стал заниматься торговым комиссионерством, и
дела его пошли успешно.
И это именно в то время, когда дела другого лейб-гвардии павловского
офицера пошли отвратительно. Разбитый, обкраденный, обманутый, одураченный,
шеф Павловского полка отошел в вечность. Пошли льготы, амнистии. Захотелось
и Савичу воспользоваться царскими милостями, и вот он пашет к Бруннову
письмо и спрашивает, подходит ли он под амнистию. Через месяц времени
приглашают Савича в посольство. "Дело-то, - думал он, - не так просто -
месяц думали".
- Мы получили ответ, - говорит ему старший секретарь" - Вы нехотя
поставили министерство в затруднение: ничего об вас нет. Оно сносилось с
министром внутренних дел, и у него не могут найти никакого дела об вас.
Скажите нам просто, что с вами было - не может же быть ничего важного!..
- Да в сорок девятом году мой брат был арестован и потом сослан.
- Ну?
- Больше ничего.
"Нет, - подумал Николаи, - шалит", - и сказал Савичу, что, если так,
министерство снова наведет справки. Прошли месяца два. Я воображаю, что было
в эти два месяца в Петербурге... отношения, сообщения, конфиденциальные
справки, секретные запросы из министерства I" III отделение, из III
отделения в министерство, справки у харьковского генерал-губернатора...
выговоры, замечания... а дела о Савиче найти не могли. Так министерство И
сообщило в Лондон.
Посылает за Савичем сам Бруннов. (303)
- Вот, - говорит, - смотрите ответ. Нигде ничего об вас - скажите, по
какому вы делу замешаны?
- Мой брат...
- Все это я слышал, да вы-то сами по какому делу?
- Больше ничего не было.
Бруннов, от рождения ничему не удивлявшийся, удивился.
- Так отчего же вы просите прощенья, когда вы ничего не сделали...
- Я думал, что все же лучше...
- Стало, просто-напросто вам не амнистия нужна, а паспорт.
И Бруннов велел выдать пасс.
На радостях Савич прискакал к нам.
Рассказав подробно всю историю о том, как он добился амнистии, он взял
Огар под руку и увел в сад.
- Дайте мне, бога ради, совет, - сказал он ему. - Александр Иванович
все смеется надо мной... такой уж нрав у него; но у вас сердце доброе.
Скажите мне откровенно: думаете вы, что я могу безопасно ехать Веной?
Огарев не поддержал доброго мнения и расхохотался. Да что Огар, - я
воображаю, как Бруннов и Николаи минуты на