две расправили морщины от тяжелых
государственных забот и осклабились, когда амнистированный Савич вышел из.
кабинета.
Но при всех своих оригинальностях Савич был честный человек. Другие
русские, неизвестно откуда всплывавшие, бродившие месяц, другой по Лондону,
являвшиеся к нам с собственными рекомендательными письмами и исчезавшие
неизвестно куда, были далеко не так безопасны.
Печальное дело, о котором я хочу рассказать, было летом 1862. Реакция
была тогда в инкубации и из внутреннего, скрытого гниения еще вылазила
наружу. Никто не боялся к нам ездить. Никто не боялся брать с собой
"Колокол" и другие наши издания; многие хвастались, как они мастерски
провозят. Когда мы советовали быть осторожными, над нами смеялись. Писем мы
почти никогда не писали в Россию - старым знакомым нам нечего было сказать,
- мы с ними стояли все дальше и дальше, с новыми незнакомцами мы
переписывались через "Колокол". (304)
Весной возвратился из Москвы и Петербурга Кельсиев. Его поездка, без
сомнения, принадлежит к самым замечательным эпизодам того времени. Человек,
ходивший мимо носа полиции, едва скрывавшийся, бывавший на раскольничьих
беседах и товарищеских попойках - с глупейшим турецким пассом в кармане - и
возвратившийся sain et sauf 28 в Лондон, немного закусил удила. Он вздумал
сделать пирушку в нашу честь в день пятилетия "Колокола", по подписке, в
ресторане Кюна. Я просил его отложить праздник до другого, больше веселого
времени. Он не хотел. Праздник не удался: не было entrain 29 и не могло быть
- в числе участников были люди слишком посторонние.
Говоря о том и сем, между тостами и анекдотами, говорили, как о
самопростейшей вещи, что приятель Кельсиева Ветошников едет в Петербург и
готов с собою кое-что взять. Разошлись поздно. Многие сказали, что будут в
воскресенье у нас. Собралась действительно целая толпа, в числе которой были
очень мало знакомые нам лица и, по несчастию, сам Ветошников; он подошел ко
мне и сказал, что завтра утром едет, спрашивая меня, нет ли писем,
поручений. Бакунин уже ему дал два-три письма. Огарев пошел к себе вниз и
написал несколько слов дружеского привета Н. Серно-Соловьевичу - к ним я
приписал поклон и просил его обратить внимание Чернышевского (к которому я
никогда не писал) на наше предложение в "Колоколе" "печатать на свой счет
"Современник" в Лондоне". Гости стали расходиться часов около двенадцати;
двое-трое оставались. Ветошников взошел в мой кабинет и взял письмо. Очень
может быть, что и это осталось бы незамеченным. Но вот что случилось. Чтоб
поблагодарить участников обеда, я просил их принять в память от меня по
выбору что-нибудь из наших изданий или большую фотографию мою Левицкого.
Ветошников взял фотографию; я ему советовал обрезать края и свернуть в
трубочку; он не хотел и говорил, что положит ее на дно чемодана, и потому
завернул ее в лист "Теймса" и так отправился. Этого нельзя было не заметить.
(305)
Прощаясь с ним с последним, я спокойно отправился спать - так иногда
сильно бывает ослепленье - и уж. конечно, не думал, как дорого обойдется эта
минута и сколько ночей без сна она принесет мне.
Все вместе было глупо и неосмотрительно до высочайшей степени... Можно
было остановить Ветошникова до вторника - отправить в субботу. Зачем он не
приходил утром, да и вообще зачем он приходил сам... да и зачем мы писа
государственных забот и осклабились, когда амнистированный Савич вышел из.
кабинета.
Но при всех своих оригинальностях Савич был честный человек. Другие
русские, неизвестно откуда всплывавшие, бродившие месяц, другой по Лондону,
являвшиеся к нам с собственными рекомендательными письмами и исчезавшие
неизвестно куда, были далеко не так безопасны.
Печальное дело, о котором я хочу рассказать, было летом 1862. Реакция
была тогда в инкубации и из внутреннего, скрытого гниения еще вылазила
наружу. Никто не боялся к нам ездить. Никто не боялся брать с собой
"Колокол" и другие наши издания; многие хвастались, как они мастерски
провозят. Когда мы советовали быть осторожными, над нами смеялись. Писем мы
почти никогда не писали в Россию - старым знакомым нам нечего было сказать,
- мы с ними стояли все дальше и дальше, с новыми незнакомцами мы
переписывались через "Колокол". (304)
Весной возвратился из Москвы и Петербурга Кельсиев. Его поездка, без
сомнения, принадлежит к самым замечательным эпизодам того времени. Человек,
ходивший мимо носа полиции, едва скрывавшийся, бывавший на раскольничьих
беседах и товарищеских попойках - с глупейшим турецким пассом в кармане - и
возвратившийся sain et sauf 28 в Лондон, немного закусил удила. Он вздумал
сделать пирушку в нашу честь в день пятилетия "Колокола", по подписке, в
ресторане Кюна. Я просил его отложить праздник до другого, больше веселого
времени. Он не хотел. Праздник не удался: не было entrain 29 и не могло быть
- в числе участников были люди слишком посторонние.
Говоря о том и сем, между тостами и анекдотами, говорили, как о
самопростейшей вещи, что приятель Кельсиева Ветошников едет в Петербург и
готов с собою кое-что взять. Разошлись поздно. Многие сказали, что будут в
воскресенье у нас. Собралась действительно целая толпа, в числе которой были
очень мало знакомые нам лица и, по несчастию, сам Ветошников; он подошел ко
мне и сказал, что завтра утром едет, спрашивая меня, нет ли писем,
поручений. Бакунин уже ему дал два-три письма. Огарев пошел к себе вниз и
написал несколько слов дружеского привета Н. Серно-Соловьевичу - к ним я
приписал поклон и просил его обратить внимание Чернышевского (к которому я
никогда не писал) на наше предложение в "Колоколе" "печатать на свой счет
"Современник" в Лондоне". Гости стали расходиться часов около двенадцати;
двое-трое оставались. Ветошников взошел в мой кабинет и взял письмо. Очень
может быть, что и это осталось бы незамеченным. Но вот что случилось. Чтоб
поблагодарить участников обеда, я просил их принять в память от меня по
выбору что-нибудь из наших изданий или большую фотографию мою Левицкого.
Ветошников взял фотографию; я ему советовал обрезать края и свернуть в
трубочку; он не хотел и говорил, что положит ее на дно чемодана, и потому
завернул ее в лист "Теймса" и так отправился. Этого нельзя было не заметить.
(305)
Прощаясь с ним с последним, я спокойно отправился спать - так иногда
сильно бывает ослепленье - и уж. конечно, не думал, как дорого обойдется эта
минута и сколько ночей без сна она принесет мне.
Все вместе было глупо и неосмотрительно до высочайшей степени... Можно
было остановить Ветошникова до вторника - отправить в субботу. Зачем он не
приходил утром, да и вообще зачем он приходил сам... да и зачем мы писа