сков хожу,
- Я сам хожу без н-н-нооков!.. - прогремел князь и, сложа на груди
руки, гордо и с презрением смотрел на регента. Этой выходки я никак не ждал
и с удивлением смотрел ему в глаза. Но, видя, что он продолжать не
собирается, а что регент непременно будет продолжать, я очень серьезно
сказал соколу-певцу:
- Вы приходили ко мне сегодня утром просить меня в посредники, стало,
вы верили мне?
- Мы вас оченно довольно знаем, в вас мы нисколько не сомневаемся, вы
уж в обиду не дадите...
- Прекрасно, ну, так я вот как решаю дело. Подписывайте сейчас бумагу
или отдайте деньги, я их "передам князю и с тем вместе отказываюсь от
всякого вмешательства.
Регент не захотел вручить бумажки князю, подписался и поблагодарил
меня. Избавляю от рассказа, как он переводил счет на целковые; я ему никак
не мог вдолбить, что по курсу целковый стоит теперь не то, что стоил тогда,
когда он выезжал из России, (299)
- Если вы думаете, что я вас хочу надуть фунта на полтора, так вы вот
что сделайте: сходите к нашему попу да и попросите вам сделать расчет. - Он
согласился.
Казалось, все кончено, и грудь Голицына не так грозно и бурно
вздымалась - но судьба хотела, чтоб и финал так же бы напомнил родину, как
начало.
Регент помялся, помялся, и вдруг, как будто между ними ничего не было,
обратился к Голицыну с словами:
- Ваше сиятельство, так как пароход из Гулля-с идет только через пять
дней, явите милость, позвольте остаться покамест у вас.
"Задаст ему, - подумал я, - мой Лаблаш", - самоотверженно приготовляясь
к боли от крика.
- Куда ты к черту пойдешь. Разумеется, оставайся. Регент раэблагодарил
князя и ушел. Голицын в виде пояснения сказал мне:
- Ведь он предобрый малый. Это его этот мошенник, этот в-вор... этот
поганый юс подбил...
Поди тут Савиньи и Митермайер, пусть схватят формулами и обобщат в
нормы юридические понятия, развившиеся в православном отечестве нашем между
конюшней, в которой драли дворовых, и баритовым кабинетом, в котором обирали
мужиков.
Вторая cause cйlиbre 27, именно с "юсом" - не удалась. Голицын вышел и
вдруг так закричал, и секретарь так закричал, что оставалось затем катать
друг друга "под никитки", причем князь, конечно, зашиб бы гунявого
подьячего. Но как все в этом доме совершалось по законам особой логики, то
подрались не князь с секретарем - а секретарь с дверью; набравшись злобы и
освежившись еще шкаликом джину, он, выходя, треснул кулаком в большое
стекло, вставленное в дверь, и расшиб его. Стекла эти бывают в палец
толщины.
- Полицию! - кричал Голицын. - Разбой! Полицию! - и, взошедши в залу,
бросился изнеможенный на диван. Когда он немного отошел, он пояснил мне,
между прочим, в чем состоит неблагодарность секретаря. Человек этот был
поверенным у его брата и, не помню, смошенничал что-то и должен был
непременно идти под суд. Голицыну стало жаль его - он до того (300) взошел в
его положение, что заложил последние часы, чтобы выкупить его из беды. И
потом - имея полные доказательства, что он плут - взял его к себе
управляющим!
Что он на всяком шагу надувал Голицына, в этом не может быть никакого
сомнения.
Я уехал, человек, который мог кулаком пробить зеркальное стекло, может
сам себе найти суд и расправу. К тому же он мне рассказывал потом, прося
меня достать ему паспорт, чтоб
- Я сам хожу без н-н-нооков!.. - прогремел князь и, сложа на груди
руки, гордо и с презрением смотрел на регента. Этой выходки я никак не ждал
и с удивлением смотрел ему в глаза. Но, видя, что он продолжать не
собирается, а что регент непременно будет продолжать, я очень серьезно
сказал соколу-певцу:
- Вы приходили ко мне сегодня утром просить меня в посредники, стало,
вы верили мне?
- Мы вас оченно довольно знаем, в вас мы нисколько не сомневаемся, вы
уж в обиду не дадите...
- Прекрасно, ну, так я вот как решаю дело. Подписывайте сейчас бумагу
или отдайте деньги, я их "передам князю и с тем вместе отказываюсь от
всякого вмешательства.
Регент не захотел вручить бумажки князю, подписался и поблагодарил
меня. Избавляю от рассказа, как он переводил счет на целковые; я ему никак
не мог вдолбить, что по курсу целковый стоит теперь не то, что стоил тогда,
когда он выезжал из России, (299)
- Если вы думаете, что я вас хочу надуть фунта на полтора, так вы вот
что сделайте: сходите к нашему попу да и попросите вам сделать расчет. - Он
согласился.
Казалось, все кончено, и грудь Голицына не так грозно и бурно
вздымалась - но судьба хотела, чтоб и финал так же бы напомнил родину, как
начало.
Регент помялся, помялся, и вдруг, как будто между ними ничего не было,
обратился к Голицыну с словами:
- Ваше сиятельство, так как пароход из Гулля-с идет только через пять
дней, явите милость, позвольте остаться покамест у вас.
"Задаст ему, - подумал я, - мой Лаблаш", - самоотверженно приготовляясь
к боли от крика.
- Куда ты к черту пойдешь. Разумеется, оставайся. Регент раэблагодарил
князя и ушел. Голицын в виде пояснения сказал мне:
- Ведь он предобрый малый. Это его этот мошенник, этот в-вор... этот
поганый юс подбил...
Поди тут Савиньи и Митермайер, пусть схватят формулами и обобщат в
нормы юридические понятия, развившиеся в православном отечестве нашем между
конюшней, в которой драли дворовых, и баритовым кабинетом, в котором обирали
мужиков.
Вторая cause cйlиbre 27, именно с "юсом" - не удалась. Голицын вышел и
вдруг так закричал, и секретарь так закричал, что оставалось затем катать
друг друга "под никитки", причем князь, конечно, зашиб бы гунявого
подьячего. Но как все в этом доме совершалось по законам особой логики, то
подрались не князь с секретарем - а секретарь с дверью; набравшись злобы и
освежившись еще шкаликом джину, он, выходя, треснул кулаком в большое
стекло, вставленное в дверь, и расшиб его. Стекла эти бывают в палец
толщины.
- Полицию! - кричал Голицын. - Разбой! Полицию! - и, взошедши в залу,
бросился изнеможенный на диван. Когда он немного отошел, он пояснил мне,
между прочим, в чем состоит неблагодарность секретаря. Человек этот был
поверенным у его брата и, не помню, смошенничал что-то и должен был
непременно идти под суд. Голицыну стало жаль его - он до того (300) взошел в
его положение, что заложил последние часы, чтобы выкупить его из беды. И
потом - имея полные доказательства, что он плут - взял его к себе
управляющим!
Что он на всяком шагу надувал Голицына, в этом не может быть никакого
сомнения.
Я уехал, человек, который мог кулаком пробить зеркальное стекло, может
сам себе найти суд и расправу. К тому же он мне рассказывал потом, прося
меня достать ему паспорт, чтоб