, может, чарует князь москвичей и которые, ве(293)роятно, ничего не
потеряли при переезде из Альбиона, кроме собственных имен - они могли легко
перейти на Potapoffs Waltzer 23, Mina Waltzer 24, a потом и в Komissaroffs
Partitur 25.
При всем этом шуме денег не было - платить было нечем. Поставщики
начали роптать, и дома начиналось исподволь спартаковское восстание рабов.
...Одним утром явился ко мне factotum 26 князя, его управляющий,
переименовавший себя в секретаря, с "регентом", то есть не с отцом Филиппа
Орлеанского, а с белокурым и кудрявым русским малым лет двадцати двух,
управлявшим певцами.
- Мы, А И, к вам-с.
- Что случилось?
- Да уж Юрий Николаевич очень обижает, хотим ехать в Россию - и требуем
расчета; не оставьте вашей милостью, вступитесь.
Так меня и обдало отечественным паром, - словно на каменку, поддали...
- Почему же вы обращаетесь с этой просьбой ко мне? Если вы имеете
серьезные причины жаловаться на князя, - на это есть здесь для всякого суд,
и суд, который не покривит ни в пользу князя; ни в пользу графа.
- Мы, точно, слышали об этом, да что ж ходить до суда. Вы уж лучше
разберите.
- Какая же польза будет вам от моего разбора? Князь скажет мне, что я
мешаюсь в чужие дела, - я и поеду с носом. Не хотите в суд, - пойдите к
послу, не мне, а ему препоручены русские в Лондоне...
- Это уж где же-с? Коль скоро- русские господа сидят, какой же может
быть разбор с князем; а вы ведь за народ: так мы так и пришли к вам - уж
разберите дело, сделайте милость.
- Экие ведь какие; да князь не примет моего разбора - что же вы
выиграете?
- Позвольте доложить-с, - с живостью возразил секретарь, - этого они не
посмеют-с, так как они очень (294) уважают вас, да и боятся-с сверх того: в
"Колокол"-то попасть им не весело - амбиция-с.
- Ну, слушайте, чтоб не терять нам попусту время, вот мое решение: если
князь согласен принять мое посредничество, я разберу ваше дело - если нет,
идите в суд; а так как вы не знаете ни языка, ни здешнего хожденья по делам,
то я, если вас в самом деле князь обижает, дам человека, который знает то и
другое и по-русски говорит.
- Позвольте, - заметил секретарь.
- Нет, не позволяю, любезнейший. Прощайте. Пока они ходят к князю,
скажу об них несколько слов. Регент ничем не отличался, кроме музыкальных
способностей - это был откормленный, крупичатый, туповато-красивый, румяный
малый из дворовых - его манера говорить прикартавливая, несколько заспанные
глаза напоминали мне целый ряд, - как в зеркале, когда гадаешь, - Сашек,
Сенек, Алешек, Мирошек. И секретарь был тоже чисто русский продукт, но более
резкий, представитель своего типа. Человек лет за сорок, с небритым
подбородком, испитым лицом, в засаленном сертуке, весь - снаружи и внутри -
нечистый и замаранный, с небольшими плутовскими глазами и с тем особенным
запахом русских пьяниц, составленным из вечно поддерживаемого перегорелого
сивушного букета с оттенком лука и гвоздики, для прикрытия. Все черты его
лица ободряли, внушали доверие всякому скверному предложению - в его сердце
оно нашло бы, наверное, отголосок и оценку, а если выгодно, и помощь. Это
был первообраз русского чиновника, мироеда, подьячего, коштана. Когда я его
спросил, доволен ли он готовившимся освобождением крестьян, он отвечал мне:
- Как же-с, - без сомненья, - и, вздохнувши, прибавил: - Господи
потеряли при переезде из Альбиона, кроме собственных имен - они могли легко
перейти на Potapoffs Waltzer 23, Mina Waltzer 24, a потом и в Komissaroffs
Partitur 25.
При всем этом шуме денег не было - платить было нечем. Поставщики
начали роптать, и дома начиналось исподволь спартаковское восстание рабов.
...Одним утром явился ко мне factotum 26 князя, его управляющий,
переименовавший себя в секретаря, с "регентом", то есть не с отцом Филиппа
Орлеанского, а с белокурым и кудрявым русским малым лет двадцати двух,
управлявшим певцами.
- Мы, А И, к вам-с.
- Что случилось?
- Да уж Юрий Николаевич очень обижает, хотим ехать в Россию - и требуем
расчета; не оставьте вашей милостью, вступитесь.
Так меня и обдало отечественным паром, - словно на каменку, поддали...
- Почему же вы обращаетесь с этой просьбой ко мне? Если вы имеете
серьезные причины жаловаться на князя, - на это есть здесь для всякого суд,
и суд, который не покривит ни в пользу князя; ни в пользу графа.
- Мы, точно, слышали об этом, да что ж ходить до суда. Вы уж лучше
разберите.
- Какая же польза будет вам от моего разбора? Князь скажет мне, что я
мешаюсь в чужие дела, - я и поеду с носом. Не хотите в суд, - пойдите к
послу, не мне, а ему препоручены русские в Лондоне...
- Это уж где же-с? Коль скоро- русские господа сидят, какой же может
быть разбор с князем; а вы ведь за народ: так мы так и пришли к вам - уж
разберите дело, сделайте милость.
- Экие ведь какие; да князь не примет моего разбора - что же вы
выиграете?
- Позвольте доложить-с, - с живостью возразил секретарь, - этого они не
посмеют-с, так как они очень (294) уважают вас, да и боятся-с сверх того: в
"Колокол"-то попасть им не весело - амбиция-с.
- Ну, слушайте, чтоб не терять нам попусту время, вот мое решение: если
князь согласен принять мое посредничество, я разберу ваше дело - если нет,
идите в суд; а так как вы не знаете ни языка, ни здешнего хожденья по делам,
то я, если вас в самом деле князь обижает, дам человека, который знает то и
другое и по-русски говорит.
- Позвольте, - заметил секретарь.
- Нет, не позволяю, любезнейший. Прощайте. Пока они ходят к князю,
скажу об них несколько слов. Регент ничем не отличался, кроме музыкальных
способностей - это был откормленный, крупичатый, туповато-красивый, румяный
малый из дворовых - его манера говорить прикартавливая, несколько заспанные
глаза напоминали мне целый ряд, - как в зеркале, когда гадаешь, - Сашек,
Сенек, Алешек, Мирошек. И секретарь был тоже чисто русский продукт, но более
резкий, представитель своего типа. Человек лет за сорок, с небритым
подбородком, испитым лицом, в засаленном сертуке, весь - снаружи и внутри -
нечистый и замаранный, с небольшими плутовскими глазами и с тем особенным
запахом русских пьяниц, составленным из вечно поддерживаемого перегорелого
сивушного букета с оттенком лука и гвоздики, для прикрытия. Все черты его
лица ободряли, внушали доверие всякому скверному предложению - в его сердце
оно нашло бы, наверное, отголосок и оценку, а если выгодно, и помощь. Это
был первообраз русского чиновника, мироеда, подьячего, коштана. Когда я его
спросил, доволен ли он готовившимся освобождением крестьян, он отвечал мне:
- Как же-с, - без сомненья, - и, вздохнувши, прибавил: - Господи