милуйте, да
это невозможно, материально невозможно... в двух шагах от Гамптон Корта, -
это шестнадцать - восемнадцать миль.
Я обернулся и, видя совершенно мне незнакомого человека, принимавшего
так к сердцу расстояние от Лондона до Теддингтона, я ему сказал:
- Двенадцать или тринадцать миль. Споривший тотчас обратился ко мне:
- И тринадцать милей - страшное дело. Генерал должен быть в три часа в
Лондоне... Во всяком случае Теддингтон надо отложить.
Гверцони повторял ему, что Гарибальди хочет ехать и поедет. (253)
К итальянскому опекуну прибавился аглицкий, находивший, что принять
приглашение в такую даль сделает гибельный антецедент... Желая им напомнить
неделикатность дебатировать этот вопрос при мне, я заметил им:
- Господа, позвольте мне покончить ваш спор, - и тут же, подойдя к
Гарибальди, сказал ему: - Мне ваше посещение бесконечно дорого, и теперь
больше, чем когда-нибудь, в эту черную полосу для России ваше посещение
будет иметь особое значение, вы посетите не одного меня, но друзей наших,
заточенных в тюрьмы, сосланных на каторгу. Зная, как вы заняты, я боялся вас
звать. По одному слову общего друга, вы велели мне передать, что приедете.
Это вдвое дороже для меня., Я верю, что вы хотите приехать, но я не
настаиваю (je ninsiste pas), если это сопряжено с такими непреоборимыми
препятствиями, как говорит этот господин, которого я не знаю, - я указал его
пальцем.
- В чем же препятствия? - спросил Гарибальди, Impresario подбежал и
скороговоркой представил ему все резоны, что ехать завтра в одиннадцать
часов в Теддингтон и приехать к трем невозможно.
- Это очень просто, - сказал Гарибальди, - значит, надо ехать не в
одиннадцать, а в десять; кажется, ясно? Импрезарио исчез.
- В таком случае, чтоб не было ни потери времени, ни искания, ни новых
затруднений, - сказал я, - позвольте мне приехать к вам в десятом часу и
поедемте вместе,
- Очень рад, я вас буду ждать.
От Гарибальди я отправился к Ледрю-Роллену. В последние два года я его
не видал. Не потому, чтоб между нами были какие-нибудь счеты, но потому, что
между нами мало было общего. К тому же лондонская жизнь, и в особенности в
его предместьях, разводит людей как-то незаметно. Он держал себя в последнее
время одиноко и тихо, хотя и верил с тем же ожесточением, с которым верил 14
июня 1849 в близкую революцию во Франции. Я не верил в нее почти так же
долго и тоже оставался при моем неверии.
Ледрю-Роллен, с большой вежливостию ко мне, отказался от приглашения.
Он говорил, что душевно был бы рад опять встретиться с Гарибальди и,
разумеется, готов бы был ехать ко мне, но что он, как представитель
французской республики, как пострадавший за (254) Рим (13 июня 1849 года),
не может Гарибальди видеть в первый раз иначе, как у себя.
- Если, - говорил он, - политические виды Гарибальди не дозволяют ему
официально показать свою симпатию французской республике в моем ли лице, в
лице Луи Блана, или кого-нибудь из нас - все равно, я не буду сетовать. Но
отклоню свиданье с ним, где бы оно ни было. Как частный человек, я желаю его
видеть, но мне нет особенного дела до него; французская республика - не
куртизана, чтоб ей назначать свиданье полутайком. Забудьте на минуту, что вы
меня приглашаете к себе, и скажите откровенно, согласны вы с моим
рассуждением или нет?
- Я полагаю, что вы правы, и над
это невозможно, материально невозможно... в двух шагах от Гамптон Корта, -
это шестнадцать - восемнадцать миль.
Я обернулся и, видя совершенно мне незнакомого человека, принимавшего
так к сердцу расстояние от Лондона до Теддингтона, я ему сказал:
- Двенадцать или тринадцать миль. Споривший тотчас обратился ко мне:
- И тринадцать милей - страшное дело. Генерал должен быть в три часа в
Лондоне... Во всяком случае Теддингтон надо отложить.
Гверцони повторял ему, что Гарибальди хочет ехать и поедет. (253)
К итальянскому опекуну прибавился аглицкий, находивший, что принять
приглашение в такую даль сделает гибельный антецедент... Желая им напомнить
неделикатность дебатировать этот вопрос при мне, я заметил им:
- Господа, позвольте мне покончить ваш спор, - и тут же, подойдя к
Гарибальди, сказал ему: - Мне ваше посещение бесконечно дорого, и теперь
больше, чем когда-нибудь, в эту черную полосу для России ваше посещение
будет иметь особое значение, вы посетите не одного меня, но друзей наших,
заточенных в тюрьмы, сосланных на каторгу. Зная, как вы заняты, я боялся вас
звать. По одному слову общего друга, вы велели мне передать, что приедете.
Это вдвое дороже для меня., Я верю, что вы хотите приехать, но я не
настаиваю (je ninsiste pas), если это сопряжено с такими непреоборимыми
препятствиями, как говорит этот господин, которого я не знаю, - я указал его
пальцем.
- В чем же препятствия? - спросил Гарибальди, Impresario подбежал и
скороговоркой представил ему все резоны, что ехать завтра в одиннадцать
часов в Теддингтон и приехать к трем невозможно.
- Это очень просто, - сказал Гарибальди, - значит, надо ехать не в
одиннадцать, а в десять; кажется, ясно? Импрезарио исчез.
- В таком случае, чтоб не было ни потери времени, ни искания, ни новых
затруднений, - сказал я, - позвольте мне приехать к вам в десятом часу и
поедемте вместе,
- Очень рад, я вас буду ждать.
От Гарибальди я отправился к Ледрю-Роллену. В последние два года я его
не видал. Не потому, чтоб между нами были какие-нибудь счеты, но потому, что
между нами мало было общего. К тому же лондонская жизнь, и в особенности в
его предместьях, разводит людей как-то незаметно. Он держал себя в последнее
время одиноко и тихо, хотя и верил с тем же ожесточением, с которым верил 14
июня 1849 в близкую революцию во Франции. Я не верил в нее почти так же
долго и тоже оставался при моем неверии.
Ледрю-Роллен, с большой вежливостию ко мне, отказался от приглашения.
Он говорил, что душевно был бы рад опять встретиться с Гарибальди и,
разумеется, готов бы был ехать ко мне, но что он, как представитель
французской республики, как пострадавший за (254) Рим (13 июня 1849 года),
не может Гарибальди видеть в первый раз иначе, как у себя.
- Если, - говорил он, - политические виды Гарибальди не дозволяют ему
официально показать свою симпатию французской республике в моем ли лице, в
лице Луи Блана, или кого-нибудь из нас - все равно, я не буду сетовать. Но
отклоню свиданье с ним, где бы оно ни было. Как частный человек, я желаю его
видеть, но мне нет особенного дела до него; французская республика - не
куртизана, чтоб ей назначать свиданье полутайком. Забудьте на минуту, что вы
меня приглашаете к себе, и скажите откровенно, согласны вы с моим
рассуждением или нет?
- Я полагаю, что вы правы, и над