видеть Гарибальди, но которая одна
во всей Великобритании не имела на то права, желала нечаянно встретиться с
его сыновьями. В этом дележе львиная часть досталась не королеве...
III. У НАС
День этот удался необыкновенно и был одним из самых светлых,
безоблачных и прекрасных дней - последних пятнадцати лет. В нем была
удивительная ясность и полнота, в нем была эстетическая мера и законченность
- очень редко случающиеся. Одним днем позже - и праздник наш не имел бы того
характера. Одним не итальянцем больше, и тон был бы другой, по крайней мере
была бы боязнь, что он исказится. Такие дни представляют вершины .. Дальше,
выше, в сторону - ничего, как в пропетых звуках, как в распустившихся
цветах.
С той минуты, как исчез подъезд Стаффорд Гауза с фактотумами, лакеями и
швейцаром сутерландского дюка и толпа приняла Гарибальди своим ура - на душе
стало легко, все настроилось на свободный человеческий диапазон, и так
осталось до той минуты, когда Гарибальди, снова теснимый, сжимаемый народом,
целуемый в плечо и в полы, сел в карету и уехал в Лондон.
На дороге говорили об разных разностях. Гарибальди дивился, что немцы
не понимают, что в Дании побеждает не их свобода, не их единство, а две
армии двух деспотических государств, с которыми они после не сладят 366.
- Если б Дания была поддержана в ее борьбе, - говорил он, - силы
Австрии и Пруссии были бы отвле(257)чены, нам открылась бы линия действий на
противоположном береге.
Я заметил ему, что немцы - страшные националисты, что на них наклепали
космополитизм, потому что их знали по книгам. Они патриоты не меньше
французов, но французы спокойнее, зная, что их боятся. Немцы знают
невыгодное мнение о себе других народов и выходят из себя, чтоб поддержать
свою репутацию.
- Неужели вы думаете, - прибавил я, - что есть немцы, которые хотят
отдать Венецию и квадрилатер? Может, еще Венецию, - вопрос этот слишком на
виду, неправда этого дела очевидна, аристократическое имя действует на них;
а вы поговорите о Триесте, который им нужен для торговли, и о Галиции или
Познани, которые им нужны для того, чтоб их цивилизовать.
Между прочим, я передал Гарибальди наш разговор с Ледрю-Ролленом и
прибавил, что, по моему мнению, Ледрю-Роллен прав.
- Без сомнения, - сказал Гарибальди, - совершенно прав. Я не подумал об
этом. Завтра поеду к нему и к Луи Блану. Да нельзя ли заехать теперь? -
прибавил он.
Мы были на Вондсвортском шоссе, а Ледрю-Роллен живет в Сен Джонс
Вуд-парке, то есть за восемь миль. Пришлось и мне a limpresario сказать, что
это материально невозможно.
И опять минутами Гарибальди задумывался и молчал, и опять черты его
лица выражали ту великую скорбь, о которой я упоминал. Он глядел вдаль,
словно искал чего-то на горизонте. Я не прерывал его, а смотрел и думал:
"Меч ли он в руках проведения", или нет, но наверное не полководец по
ремеслу, не генерал. Он сказал святую истину, говоря, что он не солдат, а
просто человек, вооружившийся, чтоб защитить поруганный очаг свой.
Апостол-воин, готовый проповедовать крестовый поход и идти во главе его,
готовый отдать за свой народ свою душу, своих детей, нанести и вынести
страшные удары, вырвать душу врага, рассеять его прах... и, позабывши потом
победу, бросить окровавленный меч свой вместе с ножнами в глубину морскую...
Все это и име
во всей Великобритании не имела на то права, желала нечаянно встретиться с
его сыновьями. В этом дележе львиная часть досталась не королеве...
III. У НАС
День этот удался необыкновенно и был одним из самых светлых,
безоблачных и прекрасных дней - последних пятнадцати лет. В нем была
удивительная ясность и полнота, в нем была эстетическая мера и законченность
- очень редко случающиеся. Одним днем позже - и праздник наш не имел бы того
характера. Одним не итальянцем больше, и тон был бы другой, по крайней мере
была бы боязнь, что он исказится. Такие дни представляют вершины .. Дальше,
выше, в сторону - ничего, как в пропетых звуках, как в распустившихся
цветах.
С той минуты, как исчез подъезд Стаффорд Гауза с фактотумами, лакеями и
швейцаром сутерландского дюка и толпа приняла Гарибальди своим ура - на душе
стало легко, все настроилось на свободный человеческий диапазон, и так
осталось до той минуты, когда Гарибальди, снова теснимый, сжимаемый народом,
целуемый в плечо и в полы, сел в карету и уехал в Лондон.
На дороге говорили об разных разностях. Гарибальди дивился, что немцы
не понимают, что в Дании побеждает не их свобода, не их единство, а две
армии двух деспотических государств, с которыми они после не сладят 366.
- Если б Дания была поддержана в ее борьбе, - говорил он, - силы
Австрии и Пруссии были бы отвле(257)чены, нам открылась бы линия действий на
противоположном береге.
Я заметил ему, что немцы - страшные националисты, что на них наклепали
космополитизм, потому что их знали по книгам. Они патриоты не меньше
французов, но французы спокойнее, зная, что их боятся. Немцы знают
невыгодное мнение о себе других народов и выходят из себя, чтоб поддержать
свою репутацию.
- Неужели вы думаете, - прибавил я, - что есть немцы, которые хотят
отдать Венецию и квадрилатер? Может, еще Венецию, - вопрос этот слишком на
виду, неправда этого дела очевидна, аристократическое имя действует на них;
а вы поговорите о Триесте, который им нужен для торговли, и о Галиции или
Познани, которые им нужны для того, чтоб их цивилизовать.
Между прочим, я передал Гарибальди наш разговор с Ледрю-Ролленом и
прибавил, что, по моему мнению, Ледрю-Роллен прав.
- Без сомнения, - сказал Гарибальди, - совершенно прав. Я не подумал об
этом. Завтра поеду к нему и к Луи Блану. Да нельзя ли заехать теперь? -
прибавил он.
Мы были на Вондсвортском шоссе, а Ледрю-Роллен живет в Сен Джонс
Вуд-парке, то есть за восемь миль. Пришлось и мне a limpresario сказать, что
это материально невозможно.
И опять минутами Гарибальди задумывался и молчал, и опять черты его
лица выражали ту великую скорбь, о которой я упоминал. Он глядел вдаль,
словно искал чего-то на горизонте. Я не прерывал его, а смотрел и думал:
"Меч ли он в руках проведения", или нет, но наверное не полководец по
ремеслу, не генерал. Он сказал святую истину, говоря, что он не солдат, а
просто человек, вооружившийся, чтоб защитить поруганный очаг свой.
Апостол-воин, готовый проповедовать крестовый поход и идти во главе его,
готовый отдать за свой народ свою душу, своих детей, нанести и вынести
страшные удары, вырвать душу врага, рассеять его прах... и, позабывши потом
победу, бросить окровавленный меч свой вместе с ножнами в глубину морскую...
Все это и име