64 году"
II. В СТАФФОРД ГАУЗЕ
В день приезда Гарибальди в Лондон я его не видал, а видел море народа,
реки народа, запруженные им улицы в несколько верст, наводненные площади,
везде, где был карниз, балкон, окно, выступили люди, и все это ждало в иных
местах шесть часов... Гарибальди приехал в половине третьего на станцию
Нейн-Эльмс и только в половине девятого подъехал к Стаффорд Гаузу, у
подъезда которого ждал его дюк Сутерланд с женой.
Английская толпа груба, многочисленные сборища ее не обходятся без
драк, без пьяных, без всякого рода отвратительных сцен и главное без
организованного на огромную скалу воровства. На этот раз порядок был
удивительный, народ понял, что это его праздник, что он чествует одного из
своих, что он больше чем свидетель, и посмотрите в полицейском отделе газет,
сколько было покраж в день въезда невесты Вельского и сколько 360 при
проезде Гарибальди, а полиции было несравненно меньше. Куда же делись
пикпокеты? 361
У Вестминстерского моста, близ парламента, народ так плотно сжался, что
коляска, ехавшая шагом, остановилась и процессия, тянувшаяся на версту, ушла
(250) вперед с своими знаменами, музыкой и проч. С криками ура народ облепил
коляску; все, что могло продраться, жало руку, целовало края плаща
Гарибальди, кричало: "Welcome!" 362 С каким-то упоением любуясь на великого
плебея, народ хотел отложить лошадей и везти на себе, но его уговорили.
Дюков и лордов, окружавших его, никто не замечал - они сошли на скромное
место гайдуков и официантов. Эта овация продолжалась около часа; одна
народная волна передавала гостя другой, причем коляска двигалась несколько
шагов и снова останавливалась.
Злоба и остервенение континентальных консерваторов совершенно понятны.
Прием Гарибальди не только обиден для табеля о рангах, для ливреи, но он
чрезвычайно опасен как пример. Зато бешенство листов, состоящих на службе
трех императоров и одного "imperials-торизма, вышло из всех границ, начиная
с границ учтивости. У них помутилось в глазах, зашумело в ушах... Англия
дворцов, Англия сундуков, забыв всякое приличие, идет вместе с Англией
мастерских на сретение какого-то "aventurier" - мятежника, который был бы
повешен, если б ему не удалось освободить Сицилии. "Отчего, - говорит
опростоволосившаяся "La France", - отчего Лондон никогда так не встречал
маршала Пелисье, которого слава так чиста?", и даже, несмотря на то, забыла
она прибавить, что он выжигал сотнями арабов с детьми и женами так, как у
нас выжигают тараканов.
Жаль, что Гарибальди принял гостеприимство дюка Сутерландского.
Неважное значение и политическая стертость "пожарного" дюка до некоторой
степени делали Стаффорд Гауз гостиницей Гарибальди... Но все же обстановка
не шла, и интрига, затеянная до въезда его в Лондон, расцвела удобно на
дворцовом грунте. Цель ее состояла в том, чтоб удалить Гарибальди от народа,
то есть от работников, и отрезать его от тех из друзей и знакомых, которые
остались верными прежнему знамени, и, разумеется, - пуще всего от Маццини.
Благородство и простота Гарибальди сдули большую половину этих ширм, но
другая половина осталась, - именно невозможность говорить с ним без (251)
свидетелей. Если б Гарибальди не вставал в пять часов утра и не принимал в
шесть, она удалась бы совсем; по счастию, усердие интриги раньше полов
II. В СТАФФОРД ГАУЗЕ
В день приезда Гарибальди в Лондон я его не видал, а видел море народа,
реки народа, запруженные им улицы в несколько верст, наводненные площади,
везде, где был карниз, балкон, окно, выступили люди, и все это ждало в иных
местах шесть часов... Гарибальди приехал в половине третьего на станцию
Нейн-Эльмс и только в половине девятого подъехал к Стаффорд Гаузу, у
подъезда которого ждал его дюк Сутерланд с женой.
Английская толпа груба, многочисленные сборища ее не обходятся без
драк, без пьяных, без всякого рода отвратительных сцен и главное без
организованного на огромную скалу воровства. На этот раз порядок был
удивительный, народ понял, что это его праздник, что он чествует одного из
своих, что он больше чем свидетель, и посмотрите в полицейском отделе газет,
сколько было покраж в день въезда невесты Вельского и сколько 360 при
проезде Гарибальди, а полиции было несравненно меньше. Куда же делись
пикпокеты? 361
У Вестминстерского моста, близ парламента, народ так плотно сжался, что
коляска, ехавшая шагом, остановилась и процессия, тянувшаяся на версту, ушла
(250) вперед с своими знаменами, музыкой и проч. С криками ура народ облепил
коляску; все, что могло продраться, жало руку, целовало края плаща
Гарибальди, кричало: "Welcome!" 362 С каким-то упоением любуясь на великого
плебея, народ хотел отложить лошадей и везти на себе, но его уговорили.
Дюков и лордов, окружавших его, никто не замечал - они сошли на скромное
место гайдуков и официантов. Эта овация продолжалась около часа; одна
народная волна передавала гостя другой, причем коляска двигалась несколько
шагов и снова останавливалась.
Злоба и остервенение континентальных консерваторов совершенно понятны.
Прием Гарибальди не только обиден для табеля о рангах, для ливреи, но он
чрезвычайно опасен как пример. Зато бешенство листов, состоящих на службе
трех императоров и одного "imperials-торизма, вышло из всех границ, начиная
с границ учтивости. У них помутилось в глазах, зашумело в ушах... Англия
дворцов, Англия сундуков, забыв всякое приличие, идет вместе с Англией
мастерских на сретение какого-то "aventurier" - мятежника, который был бы
повешен, если б ему не удалось освободить Сицилии. "Отчего, - говорит
опростоволосившаяся "La France", - отчего Лондон никогда так не встречал
маршала Пелисье, которого слава так чиста?", и даже, несмотря на то, забыла
она прибавить, что он выжигал сотнями арабов с детьми и женами так, как у
нас выжигают тараканов.
Жаль, что Гарибальди принял гостеприимство дюка Сутерландского.
Неважное значение и политическая стертость "пожарного" дюка до некоторой
степени делали Стаффорд Гауз гостиницей Гарибальди... Но все же обстановка
не шла, и интрига, затеянная до въезда его в Лондон, расцвела удобно на
дворцовом грунте. Цель ее состояла в том, чтоб удалить Гарибальди от народа,
то есть от работников, и отрезать его от тех из друзей и знакомых, которые
остались верными прежнему знамени, и, разумеется, - пуще всего от Маццини.
Благородство и простота Гарибальди сдули большую половину этих ширм, но
другая половина осталась, - именно невозможность говорить с ним без (251)
свидетелей. Если б Гарибальди не вставал в пять часов утра и не принимал в
шесть, она удалась бы совсем; по счастию, усердие интриги раньше полов