орой раз в отставку, видя, что травля
продолжается, совершенно естественно. Ему с самого начала следовало стать во
весь рост и бросить свое лордшипство. Стансфильд сделал свое дело. Но что
сделал Палмерстон с товарищами? И что он лепетал потом в своей речи?.. С
какой подобострастной лестью отзывался он о великодушном союзнике, о
претрепетном желании ему долговечья и всякого блага, навеки (244)
нерушимого. Как будто кто-нибудь брал au serieux 350 эту полицейскую фарсу
Greco, Trabucco et Co.
Это была Мажента.
Я спросил бумаги и написал письмо к Гверцони, написал я его со всей
свежестью досады и просил его прочесть "Теймс" Гарибальди; я ему писал о
безобразии этой апотеозы Гарибальди рядом с оскорблениями -Маццини.
"Мне пятьдесят два года, - говорил я, - но признаюсь, что слезы
негодования навертываются на глазах при мысли об этой несправедливости" и
проч.
За несколько дней до моей поездки я был у Маццини. Человек этот многое
вынес, многое умеет выносить, это старый боец, которого ни утомить, ни
низложить нельзя; но тут я его застал сильно огорченным именно тем, что его
выбрали средством для того, чтобы выбить из стремян его друга. Когда я писал
письмо к Гверцони, образ исхудалого, благородного старца с сверкающими
глазами носился предо мной.
Когда я кончил и человек подал обед, я заметил, что я не один:
небольшого роста белокурый молодой человек с усиками и в синей
пальто-куртке, которую носят моряки, сидел у камина, a lamericaine хитро
утвердивши ноги в уровень с ушами. Манера говорить скороговоркой, совершенно
провинциальный акцент, делавший для меня его речь непонятной, убедили меня
еще больше, что это какой-нибудь пирующий на берегу мичман, и я перестал им
заниматься - говорил он не со мной, а со слугой. Знакомство окончилось было
тем, что я ему подвинул соль, а он за то тряхнул головой.
Вскоре к нему присоединился пожилых лет черноватенький господин, весь в
черном и весь до невозможности застегнутый с тем особенным видом
помешательства, которое дает людям близкое знакомство с небом и натянутая
религиозная экзальтация, делающаяся натуральной от долгого употребления.
Казалось, что он хорошо знал мичмана и пришел, чтоб с ним повидаться.
После трех-четырех слов он перестал говорить и начал проповедовать. "Видел
я, - говорил он, - Маккавея, Гедеона... орудие в руках промысла, его меч,
его пращ... и чем более я смотрел на (245) него, тем сильнее был тронут и со
слезами твердил: меч господень! меч господень! Слабого Давида избрал он
побить Голиафа. Оттого-то народ английский, народ избранный, идет ему на
сретение, как к невесте ливанской... Сердце народа в руках божиих; оно
сказало ему, что это меч господень, орудие промысла, Гедеон!"
...Отворились настежь двери, и вошла не невеста ливанская, а разом
человек десять, важных бриттов, и в их числе лорд Шефсбюри, Линдзей. Все они
уселись за стол и потребовали что-нибудь перекусить, объявляя, что сейчас
едут в Brook House. Это была официальная депутация от Лондона с приглашением
к Гарибальди. Проповедник умолк; но мичман поднялся в моих глазах, он с
таким недвусмысленным чувством отвращения смотрел на взошедшую депутацию,
что мне пришло в голову, вспоминая проповедь его приятеля, что он принимает
этих людей если не за мечи и кортики сатаны, то хоть за его перочинные
но
продолжается, совершенно естественно. Ему с самого начала следовало стать во
весь рост и бросить свое лордшипство. Стансфильд сделал свое дело. Но что
сделал Палмерстон с товарищами? И что он лепетал потом в своей речи?.. С
какой подобострастной лестью отзывался он о великодушном союзнике, о
претрепетном желании ему долговечья и всякого блага, навеки (244)
нерушимого. Как будто кто-нибудь брал au serieux 350 эту полицейскую фарсу
Greco, Trabucco et Co.
Это была Мажента.
Я спросил бумаги и написал письмо к Гверцони, написал я его со всей
свежестью досады и просил его прочесть "Теймс" Гарибальди; я ему писал о
безобразии этой апотеозы Гарибальди рядом с оскорблениями -Маццини.
"Мне пятьдесят два года, - говорил я, - но признаюсь, что слезы
негодования навертываются на глазах при мысли об этой несправедливости" и
проч.
За несколько дней до моей поездки я был у Маццини. Человек этот многое
вынес, многое умеет выносить, это старый боец, которого ни утомить, ни
низложить нельзя; но тут я его застал сильно огорченным именно тем, что его
выбрали средством для того, чтобы выбить из стремян его друга. Когда я писал
письмо к Гверцони, образ исхудалого, благородного старца с сверкающими
глазами носился предо мной.
Когда я кончил и человек подал обед, я заметил, что я не один:
небольшого роста белокурый молодой человек с усиками и в синей
пальто-куртке, которую носят моряки, сидел у камина, a lamericaine хитро
утвердивши ноги в уровень с ушами. Манера говорить скороговоркой, совершенно
провинциальный акцент, делавший для меня его речь непонятной, убедили меня
еще больше, что это какой-нибудь пирующий на берегу мичман, и я перестал им
заниматься - говорил он не со мной, а со слугой. Знакомство окончилось было
тем, что я ему подвинул соль, а он за то тряхнул головой.
Вскоре к нему присоединился пожилых лет черноватенький господин, весь в
черном и весь до невозможности застегнутый с тем особенным видом
помешательства, которое дает людям близкое знакомство с небом и натянутая
религиозная экзальтация, делающаяся натуральной от долгого употребления.
Казалось, что он хорошо знал мичмана и пришел, чтоб с ним повидаться.
После трех-четырех слов он перестал говорить и начал проповедовать. "Видел
я, - говорил он, - Маккавея, Гедеона... орудие в руках промысла, его меч,
его пращ... и чем более я смотрел на (245) него, тем сильнее был тронут и со
слезами твердил: меч господень! меч господень! Слабого Давида избрал он
побить Голиафа. Оттого-то народ английский, народ избранный, идет ему на
сретение, как к невесте ливанской... Сердце народа в руках божиих; оно
сказало ему, что это меч господень, орудие промысла, Гедеон!"
...Отворились настежь двери, и вошла не невеста ливанская, а разом
человек десять, важных бриттов, и в их числе лорд Шефсбюри, Линдзей. Все они
уселись за стол и потребовали что-нибудь перекусить, объявляя, что сейчас
едут в Brook House. Это была официальная депутация от Лондона с приглашением
к Гарибальди. Проповедник умолк; но мичман поднялся в моих глазах, он с
таким недвусмысленным чувством отвращения смотрел на взошедшую депутацию,
что мне пришло в голову, вспоминая проповедь его приятеля, что он принимает
этих людей если не за мечи и кортики сатаны, то хоть за его перочинные
но