жики и ланцеты.
Я спросил его, как следует надписать письмо в Brook House, достаточно
ли назвать дом, или надобно прибавить ближний город. Он сказал, что не нужно
ничего прибавлять.
Один из депутации, седой, толстый старик спросил меня, к кому я посылаю
письмо в Brook House?
- К Гверцони.
- Он, кажется, секретарем при Гарибальди?
- Да.
- Чего же вам хлопотать, мы сейчас едем, я охотно свезу письмо.
Я вынул мою карточку и отдал ее с письмом. Может ли что-нибудь подобное
случиться на континенте? Представьте себе, если б во Франции кто-нибудь
спросил бы вас в гостинице, к кому вы пишете, и, узнавши, что это к
секретарю Гарибальди, взялся бы доставить письмо?
Письмо было отдано, и я на другой день имел ответ в Лондоне.
Редактор иностранной части "Morning Stara" узнал меня. Начались вопросы
о том, как я нашел Гарибальди, о его здоровье. Поговоривши несколько минут с
ним, я ушел в smoking-room 351. Там сидели за пель-элем (246) и трубками мой
белокурый моряк и его черномазый теолог.
- Что, - сказал он мне, - нагляделись вы на эти лица?.. А ведь это
неподражаемо хорошо: лорд Шефсбюри, Линдзей едут депутатами приглашать
Гарибальди. Что за комедия! Знают ли они, кто такой Гарибальди?
- Орудие промысла, меч в руках господних, его пращ... потому-то он и
вознес его и оставил его в святой простоте его...
- Это все очень хорошо, да зачем едут эти господа? Спросил бы я кой у
кого из них, сколько у них денег в Алабаме?.. Дайте-ка Гарибальди приехать в
Нюкестль-он-Тейн да в Глазгов, - там он увидит народ поближе, там ему не
будут мешать лорды и дюки.
Это был не мичман, а корабельный постройщик. Он долго жил в Америке,
знал хорошо дела Юга и Севера, говорил о безвыходности тамошней войны, на
что утешительный теолог заметил:
- Если господь раздвоил народ этот и направил брата на брата, он имеет
свои виды, и если мы их не понимаем, то должны покоряться провидению даже
тогда, когда оно карает.
Вот где и в какой форме мне пришлось слышать в последний раз
комментарий на знаменитый гегелевский мотто 352. "Все что действительно, то
разумно".
Дружески пожав руку моряку и его капеллану, я отправился в Соутамтон.
На пароходе я встретил радикального публициста Голиока; он виделся с
Гарибальди позже меня; Гарибальди через него приглашал Маццини; он ему уже
телеграфировал, чтоб он ехал в Соутамтон, где Голиок намерен был его ждать с
Менотти Гарибальди и его братом. Голиоку очень хотелось доставить еще в тот
же вечер два письма в Лондон (по почте они прийти не могли до утра). Я
предложил мои услуги.
В одиннадцать часов вечера приехал я в Лондон, заказал в York Hotele,
возле Ватерлооской станции, комнату и поехал с письмами, удивляясь тому, что
дождь все еще не успел перестать. В час или в начале второго приехал я в
гостиницу, - заперто. Я стучался, сту(247)чался... Какой-то пьяный,
оканчивавший свой вечер возле решетки кабака, сказал: "Не тут стучите, в
переулке есть night-bell" 353, Пошел я искать night-bell, нашел и стал
звонить. Не отворяя дверей, из какого-то подземелья высунулась заспанная
голова, грубо спрашивая, чего мне?
- Комнаты.
- Ни одной нет.
- Я в одиннадцать часов сам заказал.
- Говорят, что нет ни одной! - и он захлопнул дверь преисподней, не
дождавшись даже, чтоб я его обругал, что я и сделал платонически, потому что
он слышать н
Я спросил его, как следует надписать письмо в Brook House, достаточно
ли назвать дом, или надобно прибавить ближний город. Он сказал, что не нужно
ничего прибавлять.
Один из депутации, седой, толстый старик спросил меня, к кому я посылаю
письмо в Brook House?
- К Гверцони.
- Он, кажется, секретарем при Гарибальди?
- Да.
- Чего же вам хлопотать, мы сейчас едем, я охотно свезу письмо.
Я вынул мою карточку и отдал ее с письмом. Может ли что-нибудь подобное
случиться на континенте? Представьте себе, если б во Франции кто-нибудь
спросил бы вас в гостинице, к кому вы пишете, и, узнавши, что это к
секретарю Гарибальди, взялся бы доставить письмо?
Письмо было отдано, и я на другой день имел ответ в Лондоне.
Редактор иностранной части "Morning Stara" узнал меня. Начались вопросы
о том, как я нашел Гарибальди, о его здоровье. Поговоривши несколько минут с
ним, я ушел в smoking-room 351. Там сидели за пель-элем (246) и трубками мой
белокурый моряк и его черномазый теолог.
- Что, - сказал он мне, - нагляделись вы на эти лица?.. А ведь это
неподражаемо хорошо: лорд Шефсбюри, Линдзей едут депутатами приглашать
Гарибальди. Что за комедия! Знают ли они, кто такой Гарибальди?
- Орудие промысла, меч в руках господних, его пращ... потому-то он и
вознес его и оставил его в святой простоте его...
- Это все очень хорошо, да зачем едут эти господа? Спросил бы я кой у
кого из них, сколько у них денег в Алабаме?.. Дайте-ка Гарибальди приехать в
Нюкестль-он-Тейн да в Глазгов, - там он увидит народ поближе, там ему не
будут мешать лорды и дюки.
Это был не мичман, а корабельный постройщик. Он долго жил в Америке,
знал хорошо дела Юга и Севера, говорил о безвыходности тамошней войны, на
что утешительный теолог заметил:
- Если господь раздвоил народ этот и направил брата на брата, он имеет
свои виды, и если мы их не понимаем, то должны покоряться провидению даже
тогда, когда оно карает.
Вот где и в какой форме мне пришлось слышать в последний раз
комментарий на знаменитый гегелевский мотто 352. "Все что действительно, то
разумно".
Дружески пожав руку моряку и его капеллану, я отправился в Соутамтон.
На пароходе я встретил радикального публициста Голиока; он виделся с
Гарибальди позже меня; Гарибальди через него приглашал Маццини; он ему уже
телеграфировал, чтоб он ехал в Соутамтон, где Голиок намерен был его ждать с
Менотти Гарибальди и его братом. Голиоку очень хотелось доставить еще в тот
же вечер два письма в Лондон (по почте они прийти не могли до утра). Я
предложил мои услуги.
В одиннадцать часов вечера приехал я в Лондон, заказал в York Hotele,
возле Ватерлооской станции, комнату и поехал с письмами, удивляясь тому, что
дождь все еще не успел перестать. В час или в начале второго приехал я в
гостиницу, - заперто. Я стучался, сту(247)чался... Какой-то пьяный,
оканчивавший свой вечер возле решетки кабака, сказал: "Не тут стучите, в
переулке есть night-bell" 353, Пошел я искать night-bell, нашел и стал
звонить. Не отворяя дверей, из какого-то подземелья высунулась заспанная
голова, грубо спрашивая, чего мне?
- Комнаты.
- Ни одной нет.
- Я в одиннадцать часов сам заказал.
- Говорят, что нет ни одной! - и он захлопнул дверь преисподней, не
дождавшись даже, чтоб я его обругал, что я и сделал платонически, потому что
он слышать н