потому, что оно
сильно, и потому, что ключи от Бедлама у него в руках.
Сила не заключает в своем понятии сознательности, как необходимого
условия, напротив, она тем непреодолимее - чем безумнее, тем страшнее - чем
бессознательнее. От поврежденного человека можно спастись, от стада бешеных
волков труднее, а перед бессмысленной стихией человеку остается сложить руки
и погибнуть.
Поступок Оуэна, поразивший ужасом Англию 1817 года, не удивил бы в 1617
родину Ванини и Джордано Бруно, не скандализировал бы в 1717 ни Германию, ни
Францию, а Англия не может через полвека вспомнить об нем без раздражения.
Может быть, где-нибудь в Испании монахи взбунтовали бы против него дикую
чернь или инквизиционные алгвазилы посадили бы его в тюрьму, сожгли бы на
костре; но очеловеченная" часть общества была бы за него...
Разве Гете и Фихте, Кант и Шиллер, наконец Гумбольдт в наше время и
Лессинг сто лет тому назад скрывали свой образ мыслей или имели
бессовестность проповедывать шесть дней в неделю в академиях и книгах свою
философию, а на седьмой фарисейски слушать предику и морочить толпу, la
plebe, своим благочестивым христианством?
Во Франции то же самое: ни Вольтер, ни Руссо, ни Дидро, ни все
энциклопедисты, ни школа Биша и Кабаниса, ни Лаплас, ни Конт не
прикидывались ультрамонтанами, не преклонялись благоговейно перед "дорогими
предрассудками", и это ни на одну йоту не унизило, не умалило их значения.
Политически порабощенный материк нравственно свободнее Англии; масса
идей и сомнений, находящихся в обороте, гораздо обширнее; к ней привыкли,
общество не (200) трепещет ни страхом, ни негодованием перед свободным
человеком -
Wenn er die Kette bricht 299.
Люди материка беспомощны перед властью, выносят цепи, но не уважают их.
Свобода англичанина больше в учреждениях, чем в нем, чем в его совести; его
свобода в common law 300, в habeas corpus 301, а не в нравах, не в образе
мыслей. Перед общественным предрассудком гордый бритт склоняется без ропота,
с видом уважения. Само собою разумеется, что везде, где есть люди, там лгут
и притворяются; но не считают откровенности пороком, не смешивают смело
высказанное убеждение мыслителя с неблагопристойностью развратной женщины,
хвастающейся своим падением; но не подымают лицемерия на степень
общественной и притом обязательной добродетели 302.
Конечно, ни Давид Юм, ни Гиббон не лгали на себя мистических верований.
Но Англия, слушавшая Оуэна в 1817 году, была не та, во времени и в глубине.
Цене пониманья расширился и не был больше ограничен отборным венком
образованных аристократов и литераторов. С другой стороны, она лет
пятнадцать просидела в селлюлярной тюрьме, запертая в нее Наполеоном, и, с
одной стороны, выдвинулась из потока идей, а с другой - жизнь вдвинула
вперед огромное большинство мещанства, эту conglomerated mediocrity Стюарта
Милля. В новой Англии люди, как Байрон и Шеллей, бродят иностранцами; один
просит у ветра нести его куда-нибудь, только не на родичу; У Другого судьи,
с помощью обезумевшей от изуверства семьи, отбирают детей, потому что он не
верит в бога.
Итак, нетерпимость против Оуэна не дает никакого права заключать ни о
ложности, ни о истинности"его уче(201)ния; она только дает меру безумия, то
есть нравственной несвободы Англии, и в особенности того слоя, который ходит
по митин
сильно, и потому, что ключи от Бедлама у него в руках.
Сила не заключает в своем понятии сознательности, как необходимого
условия, напротив, она тем непреодолимее - чем безумнее, тем страшнее - чем
бессознательнее. От поврежденного человека можно спастись, от стада бешеных
волков труднее, а перед бессмысленной стихией человеку остается сложить руки
и погибнуть.
Поступок Оуэна, поразивший ужасом Англию 1817 года, не удивил бы в 1617
родину Ванини и Джордано Бруно, не скандализировал бы в 1717 ни Германию, ни
Францию, а Англия не может через полвека вспомнить об нем без раздражения.
Может быть, где-нибудь в Испании монахи взбунтовали бы против него дикую
чернь или инквизиционные алгвазилы посадили бы его в тюрьму, сожгли бы на
костре; но очеловеченная" часть общества была бы за него...
Разве Гете и Фихте, Кант и Шиллер, наконец Гумбольдт в наше время и
Лессинг сто лет тому назад скрывали свой образ мыслей или имели
бессовестность проповедывать шесть дней в неделю в академиях и книгах свою
философию, а на седьмой фарисейски слушать предику и морочить толпу, la
plebe, своим благочестивым христианством?
Во Франции то же самое: ни Вольтер, ни Руссо, ни Дидро, ни все
энциклопедисты, ни школа Биша и Кабаниса, ни Лаплас, ни Конт не
прикидывались ультрамонтанами, не преклонялись благоговейно перед "дорогими
предрассудками", и это ни на одну йоту не унизило, не умалило их значения.
Политически порабощенный материк нравственно свободнее Англии; масса
идей и сомнений, находящихся в обороте, гораздо обширнее; к ней привыкли,
общество не (200) трепещет ни страхом, ни негодованием перед свободным
человеком -
Wenn er die Kette bricht 299.
Люди материка беспомощны перед властью, выносят цепи, но не уважают их.
Свобода англичанина больше в учреждениях, чем в нем, чем в его совести; его
свобода в common law 300, в habeas corpus 301, а не в нравах, не в образе
мыслей. Перед общественным предрассудком гордый бритт склоняется без ропота,
с видом уважения. Само собою разумеется, что везде, где есть люди, там лгут
и притворяются; но не считают откровенности пороком, не смешивают смело
высказанное убеждение мыслителя с неблагопристойностью развратной женщины,
хвастающейся своим падением; но не подымают лицемерия на степень
общественной и притом обязательной добродетели 302.
Конечно, ни Давид Юм, ни Гиббон не лгали на себя мистических верований.
Но Англия, слушавшая Оуэна в 1817 году, была не та, во времени и в глубине.
Цене пониманья расширился и не был больше ограничен отборным венком
образованных аристократов и литераторов. С другой стороны, она лет
пятнадцать просидела в селлюлярной тюрьме, запертая в нее Наполеоном, и, с
одной стороны, выдвинулась из потока идей, а с другой - жизнь вдвинула
вперед огромное большинство мещанства, эту conglomerated mediocrity Стюарта
Милля. В новой Англии люди, как Байрон и Шеллей, бродят иностранцами; один
просит у ветра нести его куда-нибудь, только не на родичу; У Другого судьи,
с помощью обезумевшей от изуверства семьи, отбирают детей, потому что он не
верит в бога.
Итак, нетерпимость против Оуэна не дает никакого права заключать ни о
ложности, ни о истинности"его уче(201)ния; она только дает меру безумия, то
есть нравственной несвободы Англии, и в особенности того слоя, который ходит
по митин