Разве он не знал, что нам легче себе вообразить кошку, повешенную за
мышегубство, и собаку, награжденную почетным ошейником за оказанное усердие
при поимке укрывшегося зайца, чем ребенка, не наказанного за детскую
шалость, не говоря уже о преступнике. Примириться с тем, что мстить всем
обществом преступнику мерзко и глупо, что целым собором делать безопасно и
хладнокровно столько же злодейства над преступником, сколько он сделал,
подвергаясь опасности и под влиянием страсти, отвратительно и бесполезно -
ужасно трудно, не по нашим жабрам! Резко!
В боязливом упорстве массы, в тупом отстаивании старого, в
консервативной цепкости ее есть своего рода темное воспоминание, что
виселица и покаяние, смертная казнь и бессмертие души, страх божий и страх
власти, уголовная палата и страшный суд, царь и жрец, что все это были
некогда огромные шаги вперед, огромные ступени вверх, великие
Errungenschaften 307, подмостки, по которым люди, выбиваясь из сил,
взбирались к покойной жизни, комяги, на которых подплывали, сами не зная
дороги, к гавани, где бы можно было отдохнуть от тяжелой борьбы со стихиями,
от земляной и кровавой работы, можно было бы найти бестревожный досуг и
святую праздность - этих первых условий прогресса, свободы, искусства и
сознания!
Чтоб сберечь этот дорого доставшийся покой, люди обставили свои гавани
всякого рода пугалами и дали своему царю в руки палку, чтоб погонять и
защищать, а жрецу - власть проклинать и благословлять.
Одолевшее племя, естественно, кабалило себе племя покоренное и на его
рабстве основывало свой досуг, то (205) есть свое развитие. Рабством
собственно началось государство, образование, человеческая свобода. Инстинкт
самосохранения навел на свирепые законы, необузданная фантазия доделала
остальное. Предания, переходя из рода в род, покрывали больше и больше
цветными туманами начала, и подавляющий владыка, так же как подавленный раб,
склонялся с ужасом перед заповедями и верил, что при блеске молнии и треске
грома их диктовал Иегова на Синае или что они были внушены человеку,
избранному каким-нибудь паразитным духом, живущим в его мозгу.
Если свести все разнообразные основы этих краеугольных камней, на
которых выводились государства, на главные начала; освобождая их от
фантастического, детского, принадлежащего к возрасту, то мы увидим, что они
постоянно одни и те же, соприсносущи всякой церкви и всякому государству,
декорации и формы меняются, но начала те же.
Дикая расправа царя-зверолова в Африке, который собственноручно
прирезывает преступника, совсем не так далека от расправы судьи, доверяющего
другому убийство. Дело в том, что ни судья в шубе, в белом парике, с пером
за ухом, ни голый африканский царь, с пером в носу и совершенно черный, - не
сомневаются, что они это делают для спасения общества, и не только имеют
право в иных случаях убивать, но и священный долг.
Нескладная бессмыслица, произносимая каким-нибудь " лесным
заклинателем, и складный вздор, произносимый каким-нибудь архиереем или
первосвященником, также похожи друг на друга. Существенное не в том, как кто
ворожит и каких духов призывает, а в том, допускают ли они, или нет какой-то
заграничный мир, которого никто не видал, мир - действующий без тела,
рассуждающий без мозга, чувствующий без нерв и
мышегубство, и собаку, награжденную почетным ошейником за оказанное усердие
при поимке укрывшегося зайца, чем ребенка, не наказанного за детскую
шалость, не говоря уже о преступнике. Примириться с тем, что мстить всем
обществом преступнику мерзко и глупо, что целым собором делать безопасно и
хладнокровно столько же злодейства над преступником, сколько он сделал,
подвергаясь опасности и под влиянием страсти, отвратительно и бесполезно -
ужасно трудно, не по нашим жабрам! Резко!
В боязливом упорстве массы, в тупом отстаивании старого, в
консервативной цепкости ее есть своего рода темное воспоминание, что
виселица и покаяние, смертная казнь и бессмертие души, страх божий и страх
власти, уголовная палата и страшный суд, царь и жрец, что все это были
некогда огромные шаги вперед, огромные ступени вверх, великие
Errungenschaften 307, подмостки, по которым люди, выбиваясь из сил,
взбирались к покойной жизни, комяги, на которых подплывали, сами не зная
дороги, к гавани, где бы можно было отдохнуть от тяжелой борьбы со стихиями,
от земляной и кровавой работы, можно было бы найти бестревожный досуг и
святую праздность - этих первых условий прогресса, свободы, искусства и
сознания!
Чтоб сберечь этот дорого доставшийся покой, люди обставили свои гавани
всякого рода пугалами и дали своему царю в руки палку, чтоб погонять и
защищать, а жрецу - власть проклинать и благословлять.
Одолевшее племя, естественно, кабалило себе племя покоренное и на его
рабстве основывало свой досуг, то (205) есть свое развитие. Рабством
собственно началось государство, образование, человеческая свобода. Инстинкт
самосохранения навел на свирепые законы, необузданная фантазия доделала
остальное. Предания, переходя из рода в род, покрывали больше и больше
цветными туманами начала, и подавляющий владыка, так же как подавленный раб,
склонялся с ужасом перед заповедями и верил, что при блеске молнии и треске
грома их диктовал Иегова на Синае или что они были внушены человеку,
избранному каким-нибудь паразитным духом, живущим в его мозгу.
Если свести все разнообразные основы этих краеугольных камней, на
которых выводились государства, на главные начала; освобождая их от
фантастического, детского, принадлежащего к возрасту, то мы увидим, что они
постоянно одни и те же, соприсносущи всякой церкви и всякому государству,
декорации и формы меняются, но начала те же.
Дикая расправа царя-зверолова в Африке, который собственноручно
прирезывает преступника, совсем не так далека от расправы судьи, доверяющего
другому убийство. Дело в том, что ни судья в шубе, в белом парике, с пером
за ухом, ни голый африканский царь, с пером в носу и совершенно черный, - не
сомневаются, что они это делают для спасения общества, и не только имеют
право в иных случаях убивать, но и священный долг.
Нескладная бессмыслица, произносимая каким-нибудь " лесным
заклинателем, и складный вздор, произносимый каким-нибудь архиереем или
первосвященником, также похожи друг на друга. Существенное не в том, как кто
ворожит и каких духов призывает, а в том, допускают ли они, или нет какой-то
заграничный мир, которого никто не видал, мир - действующий без тела,
рассуждающий без мозга, чувствующий без нерв и