е шел на них, потому что он повторял
свои старые начала, давно всеми забытые. Те, которые хотели узнать от него
что-нибудь полезное для себя, должны были опять слушать о том, что весь
общественный быт зиждется на ложных основаниях... вскоре к этому
помешательству (dotage) присовокупилась вера в постукивающие духи... старик
толковал о своих беседах с герцогом Кентом, Байроном, Шелли и проч...
Нет ни малейшей опасности, чтоб учение Оуэна было практически принято.
Это такие слабые цепи, которые не могут держать целого народа. Задолго до
его смерти начала его уже были опровергнуты, забыты, а он все еще воображал
себя благодетелем рода человеческого, каким-то атеистическим мессией.
Его обращение к постукивающим духам нисколько не удивительно. Люди, не
получившие воспитания, постоянно переходят с чрезвычайной легкостью от
крайнего скептицизма к крайнему суеверию. Они хотят определить каждый вопрос
одним природным светом. Изучение, рассуждение и осторожность в суждениях им
неизвестны.
Мы в предшествующих страницах, - прибавляет автор в конце статьи, -
больше занимались жизнью Оуэна, чем его учениями; мы хотели выразить наше
сочувствие к практическому добру, сделанному им, и с тем вместе заявить наше
совершенное несогласие с его теориями. Его биография интереснее его
сочинений. В то время, как первая может быть полезна и занимательна (amuse),
вторые могут только сбить с толку и надоесть читателю. Но и тут мы
чувствуем, что он слишком долго жил: слишком долго для себя, слишком долго
для своих друзей и еще дольше для своих биографов!" (195)
Тень кроткого старца носилась передо мной; на глазах его были горькие
слезы, и он, грустно качая своей старой, старой головой, как будто хотел
сказать: "Неужели я заслужил это?" - и не мог, а, рыдая, упал на колени, и
будто лорд Брум торопился опять покрыть его и делал знак Ригби, чтобы его
снесли как можно скорее назад на кладбище, пока испуганная толпа не успеет
образумиться и упрекнуть его за все, за все, что ему было так дорого и
свято, и даже за то, что он так долго жил, заедал чужую жизнь, занимал
лишнее место у очага. В самом деле, Оуэн, чай, был ровесником Веллингтона,
этой величественнейшей неспособности во время мира.
"Несмотря на его ошибки, его гордость, его падение, Оуэн заслуживает
наше признание". - Чего же ему больше?
Только отчего ругательства какого-нибудь оксфордского, винчестерского
или чичестерского архиерея, проклинающего Оуэна, легче для нас, чем это
воздаяние по заслугам? Оттого, что там страсть, обиженная вера, а тут
узенькое беспристрастие, - беспристрастие не просто человека, а судьи низшей
инстанции. В управе благочиния очень хорошо могут обсудить поступки
какого-нибудь гуляки вообще, но не такого, как Мирабо или Фоке. Складным
футом легко мерить с большой точностью холст, но очень неудобно прикидывать
на него сидеральные 294 пространства.
Может, для верности суждения о делах, не подлежащих ни полицейскому
суду, ни арифметической поверке, пристрастие нужнее справедливости. Страсть
может не только ослеплять, но и проникать глубже в предмет, обхватывать его
своим огнем.
Дайте школьному педанту, если он только не наделен от природы
эстетическим пониманием, - дайте ему на разбор, что хотите: "Фауста",
"Гамлета", и вы увидите, как исхудает "жирный датский принц", помятый
свои старые начала, давно всеми забытые. Те, которые хотели узнать от него
что-нибудь полезное для себя, должны были опять слушать о том, что весь
общественный быт зиждется на ложных основаниях... вскоре к этому
помешательству (dotage) присовокупилась вера в постукивающие духи... старик
толковал о своих беседах с герцогом Кентом, Байроном, Шелли и проч...
Нет ни малейшей опасности, чтоб учение Оуэна было практически принято.
Это такие слабые цепи, которые не могут держать целого народа. Задолго до
его смерти начала его уже были опровергнуты, забыты, а он все еще воображал
себя благодетелем рода человеческого, каким-то атеистическим мессией.
Его обращение к постукивающим духам нисколько не удивительно. Люди, не
получившие воспитания, постоянно переходят с чрезвычайной легкостью от
крайнего скептицизма к крайнему суеверию. Они хотят определить каждый вопрос
одним природным светом. Изучение, рассуждение и осторожность в суждениях им
неизвестны.
Мы в предшествующих страницах, - прибавляет автор в конце статьи, -
больше занимались жизнью Оуэна, чем его учениями; мы хотели выразить наше
сочувствие к практическому добру, сделанному им, и с тем вместе заявить наше
совершенное несогласие с его теориями. Его биография интереснее его
сочинений. В то время, как первая может быть полезна и занимательна (amuse),
вторые могут только сбить с толку и надоесть читателю. Но и тут мы
чувствуем, что он слишком долго жил: слишком долго для себя, слишком долго
для своих друзей и еще дольше для своих биографов!" (195)
Тень кроткого старца носилась передо мной; на глазах его были горькие
слезы, и он, грустно качая своей старой, старой головой, как будто хотел
сказать: "Неужели я заслужил это?" - и не мог, а, рыдая, упал на колени, и
будто лорд Брум торопился опять покрыть его и делал знак Ригби, чтобы его
снесли как можно скорее назад на кладбище, пока испуганная толпа не успеет
образумиться и упрекнуть его за все, за все, что ему было так дорого и
свято, и даже за то, что он так долго жил, заедал чужую жизнь, занимал
лишнее место у очага. В самом деле, Оуэн, чай, был ровесником Веллингтона,
этой величественнейшей неспособности во время мира.
"Несмотря на его ошибки, его гордость, его падение, Оуэн заслуживает
наше признание". - Чего же ему больше?
Только отчего ругательства какого-нибудь оксфордского, винчестерского
или чичестерского архиерея, проклинающего Оуэна, легче для нас, чем это
воздаяние по заслугам? Оттого, что там страсть, обиженная вера, а тут
узенькое беспристрастие, - беспристрастие не просто человека, а судьи низшей
инстанции. В управе благочиния очень хорошо могут обсудить поступки
какого-нибудь гуляки вообще, но не такого, как Мирабо или Фоке. Складным
футом легко мерить с большой точностью холст, но очень неудобно прикидывать
на него сидеральные 294 пространства.
Может, для верности суждения о делах, не подлежащих ни полицейскому
суду, ни арифметической поверке, пристрастие нужнее справедливости. Страсть
может не только ослеплять, но и проникать глубже в предмет, обхватывать его
своим огнем.
Дайте школьному педанту, если он только не наделен от природы
эстетическим пониманием, - дайте ему на разбор, что хотите: "Фауста",
"Гамлета", и вы увидите, как исхудает "жирный датский принц", помятый