заставляли его чистота и откровенность, вся его жизнь - что через
тридцать пять лет он писал: "Это величайший день в моей жизни, я исполнил
свой долг!"
Нераскаянный грешник был этот Оуэн! Зато ему и досталось!
"Оуэна, - говорит "Westminster Review", - не разорвали на части за это:
время физической мести в делах религии прошло. Но никто, даже и ныне, не
может безнаказанно оскорблять дорогие нам предрассудки!"
Английские попы в самом деле не употребляют больше хирургических
средств, хотя другими, более духовными, не брезгуют. "С этой минуты, -
говорит автор статьи, - Оуэн опрокинул на себя страшную ненависть
духовенства, и с этого митинга начинается длинная перечень его неудач,
сделавшая смешными сорок последних лет его жизни. Не was not a martyr, but
he was an outlaw!" 297
Я думаю, довольно. "Westminster Review" можно положить на место; я ему
очень благодарен, он мне так живо напомнил не только святого старца, но и
среду, в которой он жил. Обратимся к делу, то есть к самому, Оуэну и его
учению. (198)
Одно прибавлю я, прощаясь с неумытным критиком н с другим биографом
Оуэна, тоже неумытным, менее строгим, но не менее солидным, что, не будучи
вовсе завистливым человеком, я завидую им от всей души. Я дал бы дорого за
их невозмущаемое сознание своего превосходства, за успокоившееся довольство
собою и своим пониманием, за их иногда уступчивую, всегда справедливую, а
подчас слегка проироненную снисходительность. Какой покой должна приносить
эта полная уверенность и в своем знании, и в том, что они и умнее и
практичнее Оуэна, что, будь у них его энергия и его деньги, они бы не
наделали таких глупостей, а были бы богаты, как Ротшильд, и министры, как
Палмерстон!
II
Р. Оуэн назвал одну из статей, в которых он излагал свою систему, "An
attempt to change this lunatic asylum into a rational world" 298.
Один из биографов Оуэна по этому случаю рассказывает, как какой-то
безумный, содержавшийся в больнице, говорил: "Весь свет меня считает
поврежденным, а я весь свет считаю таким же; беда моя в том, что большинство
со стороны всего света".
Это пополняет заглавие Оуэна и бросает яркий свет на все. Мы уверены,
что биограф не рассудил, насколько берет и как далеко бьет его сравнение. Он
только хотел намекнуть на то, что Оуэн был сумасшедший, и мы спорить об этом
не станем... но с чего же он весь свет-то считает умным - этого мы не
понимаем.
Оуэн если был сумасшедшим, то вовсе не потому, что его свет считал
таким и он ему платил той же монетой, а потому, что, зная очень хорошо, что
живет в доме умалишенных и окружен больными, он шестьдесят лет говорил с
ними, как с здоровыми.
Число больных тут ничего не значит, ум имеет свое оправдание не в
большинстве голосов, а в своей логической самозаконности. И если вся Англия
будет убеждена, что такой-то medium призывает духи умерших, а один (199)
Фаредей скажет, что это вздор, то истина и ум будут с его стороны, а не со
стороны всего английского населения. Еще больше, если и Фаредей не будет
этого говорить, тогда истина об этом предмете совсем существовать не будет
как сознанная, но тем не меньше единогласно принятая целым народом нелепость
- все же будет нелепость.
Большинство, на которое жаловался больной, не потому страшно, что оно
умно или глупо, право или неправо, в лжи или в истине, а
тридцать пять лет он писал: "Это величайший день в моей жизни, я исполнил
свой долг!"
Нераскаянный грешник был этот Оуэн! Зато ему и досталось!
"Оуэна, - говорит "Westminster Review", - не разорвали на части за это:
время физической мести в делах религии прошло. Но никто, даже и ныне, не
может безнаказанно оскорблять дорогие нам предрассудки!"
Английские попы в самом деле не употребляют больше хирургических
средств, хотя другими, более духовными, не брезгуют. "С этой минуты, -
говорит автор статьи, - Оуэн опрокинул на себя страшную ненависть
духовенства, и с этого митинга начинается длинная перечень его неудач,
сделавшая смешными сорок последних лет его жизни. Не was not a martyr, but
he was an outlaw!" 297
Я думаю, довольно. "Westminster Review" можно положить на место; я ему
очень благодарен, он мне так живо напомнил не только святого старца, но и
среду, в которой он жил. Обратимся к делу, то есть к самому, Оуэну и его
учению. (198)
Одно прибавлю я, прощаясь с неумытным критиком н с другим биографом
Оуэна, тоже неумытным, менее строгим, но не менее солидным, что, не будучи
вовсе завистливым человеком, я завидую им от всей души. Я дал бы дорого за
их невозмущаемое сознание своего превосходства, за успокоившееся довольство
собою и своим пониманием, за их иногда уступчивую, всегда справедливую, а
подчас слегка проироненную снисходительность. Какой покой должна приносить
эта полная уверенность и в своем знании, и в том, что они и умнее и
практичнее Оуэна, что, будь у них его энергия и его деньги, они бы не
наделали таких глупостей, а были бы богаты, как Ротшильд, и министры, как
Палмерстон!
II
Р. Оуэн назвал одну из статей, в которых он излагал свою систему, "An
attempt to change this lunatic asylum into a rational world" 298.
Один из биографов Оуэна по этому случаю рассказывает, как какой-то
безумный, содержавшийся в больнице, говорил: "Весь свет меня считает
поврежденным, а я весь свет считаю таким же; беда моя в том, что большинство
со стороны всего света".
Это пополняет заглавие Оуэна и бросает яркий свет на все. Мы уверены,
что биограф не рассудил, насколько берет и как далеко бьет его сравнение. Он
только хотел намекнуть на то, что Оуэн был сумасшедший, и мы спорить об этом
не станем... но с чего же он весь свет-то считает умным - этого мы не
понимаем.
Оуэн если был сумасшедшим, то вовсе не потому, что его свет считал
таким и он ему платил той же монетой, а потому, что, зная очень хорошо, что
живет в доме умалишенных и окружен больными, он шестьдесят лет говорил с
ними, как с здоровыми.
Число больных тут ничего не значит, ум имеет свое оправдание не в
большинстве голосов, а в своей логической самозаконности. И если вся Англия
будет убеждена, что такой-то medium призывает духи умерших, а один (199)
Фаредей скажет, что это вздор, то истина и ум будут с его стороны, а не со
стороны всего английского населения. Еще больше, если и Фаредей не будет
этого говорить, тогда истина об этом предмете совсем существовать не будет
как сознанная, но тем не меньше единогласно принятая целым народом нелепость
- все же будет нелепость.
Большинство, на которое жаловался больной, не потому страшно, что оно
умно или глупо, право или неправо, в лжи или в истине, а